|
3. Серебряная свадьба
Солнечный квадрат добрался до тарелки с вишней. Надо убрать
ее с подоконника, а то появится винный привкус. Но Муся не
спешит. Освещенные солнцем, они такие яркие, гладкие. Что
может быть красивее? Муся вытягивает за хвостик самую большую
вишню и отправляет в рот. Ничего страшного. От одной штучки
их не станет меньше.
– Я тебе тут наделала шкоду, – сообщает Муся входящей на кухню
Лиле.
– Какую? – слегка пугается Лиля.
– Вот, – протягивает Муся черешок и косточку, – съела вишню.
– На здоровье! – с облегчением переводит дух Лиля. Мужнина
тетка – хорошая женщина, но и что-нибудь учудить способна.
– Берите еще. Хоть всю тарелку съешьте.
– Нет, Лиля. Мы же решили, что сделаем вареники. Людям все
надоело. Сейчас деликатесами никого не удивишь. Кому они нужны,
когда они все отравлены? Рыбы хорошей нету, чтобы зафаршировать,
икру достать за бешеные деньги – так где гарантия, что тебе
не подсунут искусственную? Мне женщина в очереди сказала,
что эта искусственная икра – форменный яд для человека. Ее
делают из пластмассы. Чтоб ты знала, Лиля: все искусственное
– отрава.
– Сейчас, тетя Муся, все продукты отрава. Вчера в "Вечерке"
была статья про минтай – ужас! Я в жизни больше не куплю минтай!
– А я никогда не брала минтай. Если нет хорошей рыбы, я лучше
совсем обойдусь без рыбы. А гадость я не возьму.
– Я делала из него тефтели в томате, получалось неплохо.
– В томате можешь кусок дерева сварить – тоже неплохо будет.
Если не пожалеть лука, и зажарить его хорошенько, и дать перчика,
лаврового листа, майонеза... Я могу взять вот это, – Муся
решительным жестом встряхивает табуретку, – и сделать из нее
деликатес. Но зачем, я тебя спрашиваю, кушать гадость с майонезом?
Лиля не знает, что ей делать: ответить или промолчать. Ах,
все равно, ответишь, промолчишь – Муся свое радио не выключит.
А Лиле после бессонной ночи так хочется тишины! Не спать,
об этом она и не мечтает, а просто помолчать, пока внук на
улице, а отец лежит спокойно в своей комнате. Лиля завидует
Мише: ушел себе на работу... Скорей бы окончился ее отпуск!
Впрочем... Лиля не представляет себе, как Леночка справится
одна с ребенком. И с дедом впридачу.
– Что? Что вы сказали, тетя Муся? Я прослушала. Сплю на ходу.
– Ничего, – переключается Муся на новую тему. – Мальчики все
кричат. Поэтому девочка лучше, чем мальчик, она спокойнее.
А у мальчиков животик болит. Так устроено в природе! Надо
потерпеть три-четыре месяца – и будет хорошо. Вспомнишь мои
слова, Лиля. Хороший сын – не хуже, чем дочка. Когда я ходила
беременная с Ромочкой, мне врачи сказали, что это двойня,
и я, дура, плакала: как я буду справляться с двойней? Как
будто мне плохо было бы иметь двух таких сыновей, как Рома.
Разве плохо было бы, Лиля?
– Рома – чудный парень, – искренне отзывается Лиля.
– Вот. А было бы два таких. Два таких сына. И два таких мужа
кому-то. Мне вот Жанночка пишет, – Муся достает из кармана
мятое письмо, но не разворачивает его, а цитирует по памяти.
– "Мама, – она мне пишет, – я самая счастливая, мама!
Иметь такого мужа, как Рома! Пусть я поздно вышла замуж, после
всех подружек, зато теперь они все мне завидуют, мама. Я бы
еще десять лет осталась старая дева, чтобы дождаться такого
Рому!" А что же!
– О чем говорить! – подхватывает Лиля. – Ей просто-таки повезло.
В ее возрасте...
– И ему повезло, – перебивает Муся, и голос у нее – торжественно-справедливый.
– Жанночка – очень хорошая девочка! Она ко мне относится лучше,
чем моя Аделина! А главное – дети. Дети – это все для семьи.
Если бы у Стеллы был ребенок, у нее бы не было времени заводить
любовников.
– Да, Стелла, наверно, локти кусает...
– Зачем? Мне не надо, чтобы она локти кусала. Она моему сыну
только лучше сделала. Пусть живет себе со своим латышом. Ее
мать мне говорила: "Я больше знать не хочу Стеллу, что
она такое сделала! Мне в глаза людям стыдно смотреть!"
Я ей сказала: "Что значит: вы ее не хотите знать? Это
ваша дочка!" Я ее видела недавно в городе, сваху. Я заходила
в гастроном, а она как раз выходила. Пришлось остановиться.
"Вы знаете, Стеллочка вышла замуж за того латыша".
Очень хорошо. А мне какое дело? Я ей про Рому ничего не сказала,
что у него уже двое дочерей. Зачем лезть человеку в больное
место? Мой сын тоже виноват, что она стала бездетная. Он ей
все оставил: облигации, подарки – все. И я не сказала ни слова.
Конечно, она пострадала. Три операции – это не шутка. Я тебе
скажу: вся беда – от этих противозачаточных средств! Все равно
женщина беременеет, но уже беременность у нее ненормальная.
Ты так и скажи Леночке, чтобы она эти глупости не повторяла.
От них нематочные, от них – всё.
– Что я ей буду говорить, тетя Муся! – Лиля протыкает вилкой
картошку и гасит огонь под кастрюлей. – Кто сейчас слушается
матери? Вы мне скажите: какая была необходимость выскочить
замуж в восемнадцать лет? Только-только поступила в институт,
с таким трудом – и вот...
– Ничего. Все кончали институт с детьми. Муня кончал с детьми.
И... Митя. И Фаечка сдавала госэкзамен беременная.
Лиля чуть не роняет вилку от изумления. Что бы это значило?
Столько лет тетя Муся делала вид, что навеки вычеркнула из
памяти имена Полиных детей... Стоило заикнуться о ком-нибудь
из них, и она демонстративно выходила из комнаты. Ничего не
хотела знать о "предателях Родины". И вдруг... С
чего такая перемена? Наверно, Рома решил демобилизоваться...
Лилю охватывает болезненное возбуждение. Стыдно – но ничего
с собой не поделаешь. Так всегда бывает, когда готовишься
сообщить кому-то ошеломляющую новость. Какая бы плохая она
ни была.
Некоторое время Лиля борется с соблазном. Шкурка плохо снимается
с картофелин, надо бы подождать, пока остынут. И как это Муся
умудряется так спокойно доставать их из кастрюли, держать
на ладони? Или у нее там вся кожа ороговелая? Интересно, что
вообще известно Мусе? Лиля боится вспугнуть тетку, но не выдерживает.
– Тетя Муся, вы про Изю знаете?
– Про Изю... – здоровенная Мусина рука застывает прямо в кастрюле
среди горячего пара. – Я все знаю. И про Изю, и про всех.
Хорошо, что мои родители и моя сестра спят себе на кладбище
и ничего не знают. И Фиме покойному повезло, что он там успел
вовремя умереть, в Израиле. А то бы он не выдержал!
– Ой, тетя Муся! Человек все выдерживает. Я помню, когда моя
мама слегла, люди меня старались подготовить: ничего, мол,
тебя куда-то устроят, папа вернется с фронта... А я думала:
если мама умрет – я тоже умру. Или наложу на себя руки. И
не умерла, как видите. Я вам больше скажу, тетя Муся...
Лиля умолкает. Сама не знает, почему ей вдруг захотелось рассказать
то, в чем она всю жизнь молчала. И почему именно Мусе?..
– Через несколько дней... я была уже рада, что она умерла.
В детдоме меня кормили... И даже... я... иногда как-то со
сна боялась, что она оживет и заберет меня из детдома. И я
снова буду голодать. Понимаете, мама была совершенно не приспособлена
к жизни...
Лиля вытирает о рукав повисшие на длинных ресницах слезы.
– Не плачь, Лиля. Ты не виновата, Лиля. Это был голод виноват,
а не ты. Взрослые люди от голода сходили с ума. Детей своих
ели. Но то был голод. А это – что? Зачем им было ехать в эту
заграницу, я тебя спрашиваю? Разве они тут голодали? Я тебе
скажу: это из-за Фиминой глупости умерла его любимая дочка,
и сын, и невестка, и зять!
– А Додик тут при чем? – Лиля удивленно останавливается среди
кухни. – Он-то никуда не уехал. Я о нем, знаете, не сильно
плачу.
– Не говори так, Лиля, – Муся назидательно возвышает голос.
– Он был плохой муж для Риночки, но он тоже человек! Он тоже
чей-то сын! Спроси его мать: она хотела, чтобы он умер такой
молодой? От такой страшной болезни?
– Кто ж тут виноват? – разводит руками Лиля. – Бог, что ли?
– Да! – все сильнее расходится Муся. – Перед матерью даже
Бог виноват! Все зло на свете от того, что никто не думает
про мать! Не ты его родил, не ты его вырастил – не смей поднимать
на него руку! Ты думаешь, если Изя мой племянник – так я его
оправдываю? Хорошо. Бэлла-таки не вела себя, как полагается
порядочной женщине. Так брось ее! Но какое право ты имеешь
ее так наказывать? Мерзавец такой! Что ты ножом размахался?
Где ты видел такое? Твоя мама так делала? Твой папа так делал?
Муся вдруг умолкает. Нож часто стучит по снопу зеленого лука,
крепко придавленного к дощечке. Лиля невольно задерживает
взгляд на ее красивых, размеренных движениях. Если бы у тетки
голова была такая умная, как руки! Сил нет ее слушать! И вообще:
зачем было затевать разговор об Изе? Просто никак этот ужас
не идет из головы. Чтобы в твоей собственной родне случилось
такое... Хотя Лиля всегда считала, что Изька сумасшедший.
Недаром его и суд признал сумасшедшим. А Бэлка? Разве она
не называла его сто раз "мой мышигене"? Вышла за
него ради квартиры, ради прописки – терпи. Не можешь терпеть
– уходи. Ну пусть в первый раз ее уломала тетя Поля. А второй
раз – кто заставил ее снова сходиться с ним? Ведь сама достала
где-то его канадский адрес и стала забрасывать письмами. Видно,
иначе никак не получалось уехать. Впрочем... Может, и напрасно
она грешит на Бэлку.
Лиля вздыхает смягченно. Все-таки дети. Возраст. Увидела,
что никто ее, красотку, не выхватывает замуж, а гулять надоело.
Вполне возможно, что у нее в Канаде и не было никого. Изьке
вечно мерещилось, что от нее все без ума. А что в ней, в сущности,
было? Ужимки... Довольно вульгарные...
Ей вдруг ясно представляются густые брови Бэллы, ее черные
усики, тугая и круглая фигурка, всегда тесно обтянутая одеждой,
как спелый плод кожурой. Господи! Да ведь она просто звала
пырнуть себя ножом! В Лилином воображении снова возникает
сцена убийства, похожая на омерзительный половой акт – и какая-то
дрянь внутри Лили откликается, соучаствует в каждом ударе...
Ужас! Что только ни бродит в нас!
– Вы знаете, тетя Муся, мы не станем делать салат из помидоров.
Жарко. Он быстро потеряет вид, и никто его не будет есть.
– Как хочешь, – пожимает плечами Муся. – Всю жизнь резали
салат из помидоров – и ничего. Но что же нам делать теперь?
Все уже готово, только заправить осталось. Тесто на вареники
месить – рано. Утки ставить – рано.
– Почему, тетя Муся? Уток мы сейчас начиним и зашьем, а в
духовку посадим позже.
– Хорошо, – соглашается Муся. – Как ты хочешь – так и будем
делать. Я у тебя не хозяйка, а помощник повара.
– О чем вы говорите, тетя Муся! Какой помощник! Вы у нас главный
шеф-повар в родне!
– Смотри, чтоб я с тебя зарплату не попросила, как шеф-повар!
– расцветает от этой шутки Муся. – Давай мне рис, лук, все,
что надо.
– Я рис еще вчера сварила, как вы учили.
– Правильно, – одобряет Муся. – Такие вещи лучше делать накануне.
Это небольшое дело – сварить рис, но когда каждая конфорка
на счету, так этот рис – как находка. Можно еще лук с вечера
зажарить на фарш, но я больше люблю, когда он только-только
зажаренный.
– Я его жарила сегодня ночью.
– Ночью?
– Ну да. Я же вам говорю: мы уже забыли, что значит спать
ночью.
– Спите по очереди. Сменяйте один одного.
– Мы так и делаем. Но кто может спать, когда ребенок все время
кричит?
– Сегодня будете спать. Ты мне только напомни, когда люди
будут расходиться. Я что-то сделаю.
– Я уже волнуюсь. Они давно должны были вернуться.
– Ничего. Пусть гуляют. Воздух – это главное для человека.
– Какой тут воздух!
Лиля с досадой щурится в окно. Машины, машины, в одну, в другую
сторону...
– Все равно, Лиля. Чтоб ты знала: какая ни пыль на улице,
все равно там лучше дышать, чем дома. В квартире один и тот
же воздух, и все его дышат туда-сюда, и легкие не чистятся,
а только пачкаются. Это как стирать белье в маленькой мисочке.
Знаешь, как раньше стирали? Прямо в речке. В Старороманове
женщины выходили полоскать на Десну. Там были специальные
мостки для стирки. Точно так и воздух. На улице воздух общий,
для всей земли. Там есть плохое, но там есть и все хорошее,
что нужно. Поэтому на улице ребенок спит, а дома плачет.
– Он же там мокрый спит! Не дай Бог, опреет.
– Не опреет. От детской мочи только польза. Если бы дети болели
от мочи – все были бы больные. Я говорила Фиме покойному,
чтобы он пил от язвы мочу от детей, но он же никого не слушал,
Фима.
– Брезговал.
– Брезгал? От детей? От таких детей? – Муся даже как-то разрастается
от удивления. – Ты помнишь этих детей?!
– Помню, – вздыхает Лиля.
На самом деле – не очень-то помнит. Если бы не фотографии
с Фаечкиной свадьбы – и вовсе бы забыла. А так – нет-нет,
да и попадется под руку: Фаечка в белом платье, с фатой на
верхушке прически. Тонкие губы растянуты в младенческой улыбке.
Слева – две девочки с букетами, справа – два мальчика... Господи,
если бы кому-то сказали тогда, что эти мальчики в коротких
штанишках, с бантами на шейках будут требовать для своего
отца смертной казни! И где? В каком-то канадском городе, у
которого и названия не запомнишь! Как страшно! Может, все
это произошло на их глазах... Нет. Вряд ли. При детях он мог
бы один раз пырнуть ее. Ну, два. Но не двенадцать.
Лиля ненавидит себя за это любопытство – и все-таки снова
не выдерживает.
– Тетя Муся, а вы не знаете, как это произошло... ну... с
Изей. Он ее застал на чем-то или ему кто-то сказал?
– Не знаю, – каменным голосом пресекает Муся, – и знать не
хочу.
Муся запускает руку в миску с потрохами, приготовленными для
фарша. Рука скользит и сытно чавкает, что-то выискивая.
– А печенок что, не было?
– Они у меня в морозилке лежат. А зачем они вам, тетя Муся?
Они же быстро портятся.
– Дай. Я их оттаю под краном. Портятся! Люди съедят, пока
оно остынуть не успеет, не то что испортиться. Может, какой-нибудь
кусочек мяса тебе и останется на завтра, но фарш – никогда.
В утке фарш – это самое вкусное, такое, что все любят. Я тебе
такой сделаю фарш, что ты не ела в жизни! Ты мне только дай
еще перец и изюм.
– Изюм?
– Изюм, изюм. Не бойся, я тебе плохо не посоветую. И еще несколько
кислых яблочек.
– Ой! Тетя Муся, я не люблю птицу с яблоками.
– Ты не знаешь, что я хочу делать. Не надо строить из утки
яблочный компот, но дать немножко для кислоты надо обязательно.
Утка – она же сладкая, она... – тетя Муся ищет слово, – жаркая,
от нее душно, когда ешь. Ты попробуешь – и всегда будешь готовить
утку, как я говорю. И не надо мясорубки: лучше нарезать мясо
на мелкие кусочки, чтобы не терялся вкус.
Муся крошит потроха. Стучит по доске нож. Чуть сердито. Лиле
кажется, что тетка продолжает думать о ее бестактном вопросе.
Тук, тук, тук...
– Застал! – вдруг разражается гневным сарказмом Муся. – А
хоть бы и застал! Ромочка Стеллу прямо в постели застал с
чужим мужчиной! Цветочки хотел ей занести. Сюрприз. А она
ему сама сделала сюрприз. Так что? Он ее бил ножом? Он ее
пальцем тронул?
Лиля с тайным вздохом готовится услышать знаменитую историю
о благородном поведении Ромы.
– Он ей сказал: "Это первый раз, и я тебя прощу, если
ты сейчас скажешь, что это не повторится!" Она стоит
и молчит. Значит – всё. Значит, она хочет развод. Он приехал
ко мне и плачет вот такими слезами! – Муся вытягивает кверху
курносый толстый палец. – "Как это так, мама! Я к ней
так хорошо относился! Сколько женщин ко мне заигрывали, я
никогда себе ничего не позволил, а она такое сделала!"
Понимаешь, ему главное обидно, что это она сделала, а не он!
– злорадно хихикает Муся, так что у Лили рот открывается от
неожиданности. – Потому что все они считают, что им можно,
а женщине нельзя. Если бы он ей был бы изменял, ему бы не
было так обидно. Мой первый муж тоже говорил: "А что
такое? Это просто так!" Изя тоже, конечно, имел кого-то,
пока она не приехала. Можно подумать, ты жил без нее, как
монах! Что же ты хватаешься за нож?!
Муся бросает свою работу и становится посреди кухни, растопырив
руки, облепленные жирным рисом и кусочками жареного лука.
– Все беды от мужчин. Все беды и война – от них, потому что
они не знают, что такое ходить беременной и что такое родить!
Если бы они попробовали один раз родить, они бы не послали
человека воевать под пушки, как вот этот кусок мяса! – Муся
встряхивает за ноги утку. – Приходят к тебе и требуют: "Отдавай
нам своего ребенка! Нам надо приставку, чтоб винтовку носить!"
По какому праву? Кто они такие? Я могла аборт сделать! Кто
бы им тогда носил винтовку? Риночке врачи говорили сделать
аборт с Милочкой. Ей было плохо с сердцем. Она не захотела.
Она сказала: "Лучше я умру от родов, чем проживу бездетную
жизнь!" А какой у нее был мастит! Ее же еле спасли, Риночку.
Только она стала поправляться – на тебе: у ребенка воспаление
легких. И круп. Ты знаешь, что ей вскрывали горлышко? Так
ты мне скажи: она так рисковала, Риночка! – имел кто-то право
взять эту Милочку в армию подвергать опасности?! Изуродовать!
Сделать калекой! Чтобы мать узнала и умерла от сердечного
приступа! Ты мне скажи!
Муся ложку за ложкой запускает фарш в распяленное утиное чрево.
– Смотри, Лиля, я вот тут отдираю от мяса шкурку и сюда тоже
можно класть пару ложек фарша.
Утки раздаются на Лилиных глазах, причем шкурка на них, вопреки
Лилиным ожиданиям, не лопается. Муся высоко поднимает ладную
тушку, нянчит и подкидывает ее, как младенца.
Дверца духовки закрывается за двумя одолженными утятницами.
– Что мы можем еще сделать? – раздумывает Муся, намыливая
руки. – Давай я тебе быстренько выстираю пеленки.
– Да что вы, тетя Муся! Когда гости уйдут, я этим займусь.
– Лиля! Ты тогда будешь такая усталая, что пожалеешь об этом.
Это же быстро. Я за двадцать минут все сделаю. Ты знаешь,
как я стираю пеленки? Я хочу тебя научить.
– Тетя Муся! – не выдерживает Лиля. – Идемте, я вам покажу.
Она ведет Мусю в Леночкину комнату, откидывает простынку с
аккуратной стопки выглаженных пеленок.
– Разве они плохо постираны?
– Хорошо, – едва взглянув, определяет Муся. – Но я тебе покажу,
как делать, чтобы было лучше. Я всегда...
Звонят в дверь.
– Что ты так долго, Ленка!
Леночка осторожно проносит через двери нарядный сверток с
кружевами и лентами.
– Спит. Может, его не беспокоить, пока не проснется? Давай
его прямо здесь положим.
Лиля складывает из подушек надежное гнездышко.
– Клади, – еле шепчет она, но младенец, едва коснувшись дивана,
издает пронзительный крик, режущий уши.
– Вот видишь, – освобожденным голосом сетует Леночка. – А
если бы я еще час сидела в парке, он бы еще час спал.
– А пеленки? Смотри, какой он мокрый! Бедный мальчик! Даже
шапочку прописял! Ах ты вредная мама! Попробовала бы сама
поспать в такой луже!
Лиля сгребает в ком мокрые пеленки.
– Отнеси тете Мусе, она их там стирает в ванной.
Леночка высоко поднимает брови. Лиля разводит руками.
– Я просила ее не делать этого, но ее же не переспоришь!
– А по мне – пусть бы хоть каждый день приходила стирать.
Только чтоб меньше говорила.
– Тс-с! – Лиля испуганно прижимает палец к губам.
– Да ну! У нее там вода хлещет.
Вода и в самом деле шумит на всю квартиру, будто Муся устроила
в ванной водопад. Леночке это кажется просто невероятным,
но тетка стоит на совершенно сухом полу, а не в воде по колено.
– Теть Му-уся!
– А-а, Леночка! Принесла добавку? Давай, бросай сюда!
Тряпки падают в воду, вздымаются мокрыми пузырями. У Леночки
даже появляется желание самой запустить руки в ванну.
– Как у вас все ловко получается!
– У меня! – вскидывает подбородок Муся. – Это что! Это же
пеленки! Ты бы посмотрела, как я стираю белье! У меня есть
машина. Дядя Даниил купил мне. Но я не признаю машины. Они
только рвут все раньше времени, а вида нет. Я люблю, чтоб
белье было такое... Оно у меня не просто белое, оно... оно
у меня всеми цветами переливается! Как перламут! Все соседки
идут смотреть на мое белье, когда я вешаю! "Марья Яковлевна!
– они мне говорят. – Мы первый раз видим, чтобы еврейка так
стирала!" Ко всему надо руки приложить. Я люблю все делать
руками. Если бы я жила к вам ближе, я бы тебе каждый день
могла постирать пеленки. А так уже ты меня извини: у меня
все-таки возраст...
– Да что вы, тетя Муся! С какой это стати вы мне должны стирать
пеленки!
– А почему нет? Что ты мне – чужая? Мишенька рос на моих глазах.
Он мне как второй сын был. Особенно когда Фаня умерла, его
мать. А если бы Самуил с фронта не вернулся, я бы его усыновила.
А хоть бы даже ты мне была чужая! Чужим тоже надо помогать.
Сколько я делала для Рахилечки! Помнишь, у меня была горбатенькая
соседка? Потому что она человек была, Рахилечка, а не что-нибудь!
А кто, ты мне скажи, должен был из-под нее горшки носить,
если у нее никого нет на всем свете? Тем более что я была
одна еврейка из всех соседей. А если бы я вот так лежала и
ждала, чтобы кто-то мне помог? Каждый должен знать, что с
ним тоже может такое случиться. Теперь вот у мужа Катерины
Степановны паралич. Так что, она будет ждать, пока дочка приедет
с Русановки его купать? А если у меня сын вообще на Дальнем
Востоке? Я тебе желаю, чтобы твой такой вырос, как мой. И
невестка хорошая, и внучки. Но они все далеко, Лена. А соседи
– рядом. Надо уметь жить с соседями по-человечески. Даже если
они сволочи, как был один у тети Поли покойной. Из-за него,
Лена, вся семья развалилась, но я не его обвиняю, а их. Они
думали, Казик будет радоваться, что Поля умерла. Это дураками
надо быть! Радоваться! Он через минуту забыл, что толкнул
ее в грудь. И забыл, что он ей сказал. А я бы ему наоборот
– напомнила, чтобы его совесть съела заживо!
У Леночки темнеет в глазах, колени подкашиваются, но ей удается
удержаться на ногах, преодолеть обморок.
– Извините, тетя Муся, мне что-то нехорошо.
– Да. Ты какая-то бледная. Пойдем. Тебе надо поесть. Я скажу
Лиле: ты плохо кушаешь.
Муся за локоть выводит Леночку на кухню, усаживает, накладывает
на тарелку салат, намазывает маслом хлеб.
– Ой! Зачем так толсто!
– Ешь. Ты должна набрать после родов силы. Вкусно, правда?
То-то. Жалко, что у тебя нет молока. Но зато ты можешь кушать
все подряд. Моя Аделина сидела голодная: у Женечки на все
продукты был диатез. А я, когда кормила, кушала все подряд.
Тогда другое время было. Никто не боялся этого диатеза – и
его не было у детей. Я же не только своего кормила. У меня
было столько молока, что всем вокруг хватало. Я только говорила:
"Приходите, когда мужа не будет дома". Он боялся,
что меня сглазят. А найти себе любовницу он не побоялся.
Лена чувствует, что сейчас у нее начнется истерика с криком.
Просила же маму не звать в помощь Мусю! Как-нибудь сами бы
справились. Договорились ведь: ничего особенного не будет.
Позовем на вареники самых близких, пару сотрудниц с работы.
Так нет. Добавились утки. Паштет. Вот пускай теперь крутится
сама со своей теткой, а Лена пойдет и ляжет спать! Сейчас
она может спать под пушечные залпы. Даже под плач ребенка.
Если бы деда можно было оставлять с ребенком в парке, насколько
все было бы проще! Ой! Хорошо, что вспомнила про деда. Надо
маме сказать.
– ... я всегда говорю: лучше всего, как было от природы, –
развивает Муся одну из своих нескончаемых мыслей. – Правильно
я говорю?
– Правильно, – уже из коридора отвечает Лена. Но Муся направляется
за нею следом.
– Как вам нравится? – Лиля выходит им навстречу с новым ворохом
пеленок. – Только что перепеленала его – и он снова мокрый.
Муся с удовольствием наблюдает за тем, как Лиля продевает
в рукавчики распашонки грозящие кулачки.
– Мам! – Леночка что-то шепчет на ухо матери.
– Ой! То-то мне показалось, что от него какой-то запах, –
расстраивается Лиля. – Только этого мне сегодня не хватало!
– Что, у папы что-то не в порядке? – догадывается Муся.
– Да. Его надо искупать и переодеть, а Миша раньше шести не
вернется.
– Зачем тебе нужен Миша, когда есть я? Чтоб ты знала: как
я его вымою, так Миша никогда его не вымоет.
– Он не согласится, – колеблется Лиля.
– Согласится. Вот я с ним поговорю.
Муся стучится к старику.
– К вам можно, Исаак Аркадьевич?
– Пожалуйста, пожалуйста...
– Ну что?
Мать и дочь смотрят друг на друга и вдруг заливаются смехом.
В передней щелкает замок, и Леночка спешит туда.
Лиля прислушивается к воркованью детей за дверью. Дай Бог
им так прожить всю жизнь.
– Мам! – заглядывает в комнату похорошевшая Леночка. – Одевай
ребенка, а я Гарику приготовлю бутерброд с собой.
Дверь за детьми захлопывается, в доме становится тихо. Лиля
заглядывает в комнату к отцу, потом в ванную.
– Дети... ушли, Лиля?
– Ушли, папа, ушли.
– Хорошо, пусть гуляют.
Говорит старик так, будто с трудом жует что-то пресное. Лиле
нестерпимо жаль отца. Скрыл, побоялся ей сказать. А теперь
вот его раздевает посторонняя женщина... Бедный, весь дрожит
от стыда.
– Давайте я сама, тетя Муся.
Лиля осторожно разгибает согнутую руку, начинает стаскивать
рукав.
– Оставь, Лиля. Нельзя человека раздевать вдвоем, чтоб ты
это всегда знала.
Муся бестрепетной рукой спускает на пол едко пахнущие трусы.
– Не бойтесь, Исаак Аркадьевич, не надо дрожать. Я вас удержу
лучше, чем Миша. Обнимите меня за шею.
Лиля ставит в ванну здоровую ногу отца, затем больную, придерживает,
пока он садится.
– Ну что? Что сложного? – торжествует Муся. – А ты боялась!
В самом деле, все произошло как-то легче, чем обычно.
– Иди, Лиля. Нечего держать его. Папа сам держится. Вы по
сравнению с Николаем Ивановичем герой, а я его теперь вобще
сама купаю: жена перенесла инфаркт. Это соседи мои, – Муся
крепко трет мочалкой дряблое волосатое тело. – Рядом с Николаем
Ивановичем вы еще молодой, интересный мужчина.
ДАЛЬШЕ
>>>
наверх
|
