Поженимся и уедем, куда тебя распределят". Так она его научила! И он не успел уехать, а она нашла себе другого! И ладно. Пусть себе будет счастлива. Но ты не знаешь, как он переживал! Сколько ему здоровья стоило! Это все так не проходит. Рома у меня однолюб! – И она поднялась, чтобы положить салат в очередную протянутую тарелку. – Конечно! – тихо хмыкнула Лиля, наклоняясь ко мне. – Вы бы видели, какой он приехал из Харькова, когда узнал, что Вика вышла замуж! А через неделю они уже подали документы со Стеллой. Их Мусина соседка познакомила. Однолюб! – Она может произвести впечатление. – Стелка? – скривилась Лиля. – Это она сейчас такая стала. Набралась шарма за три года в Вильнюсе. Я сама удивляюсь. А была... самая обыкновенная. Мамина дочка. Наверно, Стелла почувствовала, что говорят о ней, и быстро глянула в нашу сторону. – Они все так. – продолжала Лиля. – Их знакомят – и они до смерти влюбляются. Наш Мунька, Фая, Изя, Рина... – В том числе и мы с тобой, Лилька, – уточнил Миша. – У нас – другое дело, – не смутилась Лиля. – Мы еще целый год встречались. Даже больше. А молодежь... Вот увидишь: через месяц-два Митя распишется с Полуйкиной дочкой! – Не смеши меня, Лилька! Она же как мамаша возле него! – Ничего-ничего! Вспомнишь мои слова! Ты посмотри, куда ее посадили! Лора Полуйко занимала одно из самых почетных мест. Впрочем, свадебная симметрия стола и без того была нарушена. Как ни сопротивлялся Митин профессор, тетя Поля усадила его рядом с невестой. По левую руку от него занял место Митя, а к нему, естественно, пристроили Лорочку, которая казалась вполне довольной, хотя Митя не уделял ей особого внимания. Виной тому был сильно захмелевший Петлюра, ни с того ни с сего перетащивший свой стул поближе к Мите. Они горячо переговаривались через стол. Я подумала, что спине Петлюры суждено украсить передний план Фаечкиных свадебных фотографий. Тема разговора, по-видимому, так занимала Митю, что он чуть ли не лег грудью на тарелку. Ленинградский профессор с недоумением поглядывал то на Митин затылок, то на величественный профиль Лоры Полуйко. Чем-то Лора его смущала, и это было очень заметно. Снова заиграл оркестр, возобновились танцы. Невеста трудилась наравне со всеми. На нее натыкались, наступали на подол белого платья. Еще более странно выглядел Митя. Он топал и трясся, как все вокруг, и это так не шло к его лицу, к его большим светлым глазам! В какой-то момент у него появилась новая партнерша, стройненькая девушка в розовом. Я глазами поискала среди танцующих Лору. – Кого ищешь? Признавайся! – кто-то положил мне на плечо руку. Я обернулась и почти сразу узнала его. Наверно, по огромным глазам, потому что, кроме этих глаз, ничего детского в нем не осталось. Лицо стало мужественное и сухое, а выражение детской плаксивости странно обернулось какой-то ласковой угрюмостью. – Муня? Он удовлетворенно засмеялся. – Это моя Люба, – он подвел меня к симпатичной, хотя и чуть грубоватой с виду блондинке. Она приветливо улыбнулась. – А Муня мне о вас много рассказывал. – Господи, – удивилась я, – что ж он мог обо мне рассказать? Глаза его умиленно блеснули. – Ты знаешь, я помню все твои платья. И как тебя везде укачивало. Мне даже это нравилось. А ты меня презирала. Да? Не спорь, я же знаю. Я так завидовал Ромке! Даже хотел его убить. А потом ты пришла однажды уже взрослая... – Вы тоже показались мне очень взрослыми. И ужасно красивыми. Я влюбилась во всех сразу. – Правда? – спросил он с неподдельной серьезностью. – А в кого больше всех? Нет, постой, я сам скажу. В Митю. Он был тогда такой... необыкновенный, чистый... Иногда бывает жаль, что люди взрослеют. Мне показалось, что это сожаление относится больше ко мне, чем к Мите. Потом он пригласил меня танцевать. А сразу за ним – Митя. Митя был пьян. Он все повторял, что много лет мечтал меня увидеть. – Мне обязательно надо с тобой поговорить! о многом! но об этом не здесь!.. Он надолго замолчал, погрузился в печальный ритм мелодии. Лицо его огрубело, но не стало взрослым. Остались и юношеская припухлость, и ангельское выражение губ. Да и как могли повзрослеть такие губы? – Знаешь, – внезапно очнулся он, – я никогда не могу говорить о том, что для меня действительно важно. Вокруг столько людей, – он обвел глазами зал, – а сказать некому. А тебе я могу сказать. Я приду к тебе завтра. Нет. Завтра второе отделение свадьбы. Послезавтра. Ладно? – Приходи. Я буду рада. – Да. Обязательно! Ты такая... – он никак не находил нужное слово. – Я тебя боялся с детства. Мне казалось, что ты можешь разбиться, как... фарфоровая статуэтка. Он почти заплакал. – Если бы не было моей Галки, я полюбил бы тебя! Я изо всех сил старалась быть серьезной. Танец, наконец, закончился, и я стала пробираться к своим. Это оказалось довольно сложно. Проход между столом и стеной загромоздили выдвинутыми стульями. В каждом заторе вздыхали о том, что дети много пьют. Везде хвалили тетю Полю. Говорили, что она прекрасно выглядит. Тетя Муся диктовала двум дамам какой-то рецепт. "Только яйца лучше брать базарные. Чтоб вы знали: у магазинных яиц нет ни вкуса, ни цвета. Из магазинного яйца никогда не вылупится цыпленок!" Староромановская тетя старалась развлечь расстроенного Митиного профессора. "Это был замечательный инструмент! Немецкий. "Штрейкбрехер". Так жалко! Мы его продали за мешок фасоли". "Самуил, ваш Мунечка просто святой! – восхищалась дама в парчовом платье. – И работа, и институт, а по выходным еще и малярничает!" – "Кто его заставляет кончать институт? – испуганно моргал Самуил. – Инженер не будет иметь то, что имеет маляр. Я ему дал в руки специальность на хороший кусок хлеба!" – "Если хочет быть инженером, пусть тогда не ждет от отца подачки!" – высказала вслух заветную мысль благоверная Самуила. "От нее дождешься подачки!" – тихо буркнула Мишина жена. Дядя Фима кивнул ей, не прерывая рассказа. Рассказывал он моим родителям о том, как ездил в Ленинград проведать Митю. "Навез, конечно, продуктов на месяц. Иду в консерваторию. Он выходит ко мне. Что такое? Запах какой-то... Я говорю: "Ты что это? Так уже запустился, что с тобой нельзя рядом стоять!" А он говорит: "Понимаешь, папа, мне негде заниматься. Все классы заняты, и я играю в уборной..." Мама засмеялась и спросила уважительно, когда же Митенька едет на конкурс Чайковского. Дядя Фима точно не знал. "Что-то он уже прошел, прослушивание какое-то..." – "Будете иметь в доме своего лауреата!" – папа хлопнул дядю Фиму по колену. "А как же! Разве можно в доме без лауреата?" – ухмыльнулся дядя Фима. Стали зачитывать телеграммы. После каждой телеграммы оркестр восторженно обрушивал на зал "Тумбалалайку". Для заводской окраины, погрузившейся в зеленую ночь, это была непривычная музыка. Окраина выражала свое недоумение свистом, а один раз запустила в окно камень. Как ни странно, ни на свист, ни на камень не было привычной еврейской реакции: остановить музыку, осторожно выглянуть из-за шторы, смиренно покачать головой. Сразу несколько парней азартно бросились к окну, наваливаясь друг на друга. Они явно ничего не имели против драки. Старики переглядывались, недоумевали. – Ничего! – успокаивала тетя Муся перепуганную тетю Полю. – Пусть играют. Почему мы должны стыдиться спеть свою песню? Она что – хуже "Распрягайте, хлопци, кони", когда они ночью кричат во всю глотку? – Риночка, я тебя прошу, – умоляюще потянулась к дочери тетя Поля, – уведи оттуда Сережу! Ты же видишь, что он делает! Риночка стала оттаскивать в зал пьяного Петлюру. Петлюра не поддавался: он кого-то выследил в темноте и хотел бежать вниз. – Вот мерзавец! – восхищенно просипел дядя Фима. – И что у них общего с Митей? – не выдержала моя сестра. – Общего? Что должно быть общее? Выросли вместе. Он Митьку дразнил "жиртрестом". Дядя Фима откинулся на стуле, щурясь в прошлое. Изя тайком наводил на нас объектив: стремился получить "естественные" кадры. Он серьезно относился к своему делу и так долго целился, что не заметить этого было невозможно. – Эти мне современные штучки! – скривился дядя Фима. – Ничего толкового не выйдет. Вот увидите! Изька! – позвал он. – Иди сюда! Сфотографируй нас вдвоем. Только, пожалуйста, делай, как положено. – Это халтурщики делают "как положено", – поджал губы Изя. – А ты кто? – удивился дядя Фима. – Я? – Изя помолчал. – Вот после конкурса узнаешь, кто я. – А что это за конкурс? – Конкурс художественного портрета, – ответил мне Изя с подчеркнутой небрежностью. – Кстати, – оживилась Анечка. – У вас есть потрясающая модель! Сделайте портрет Риночки! – Риночки? – поднял он бровь. – У меня есть модель и без Риночки. – Ладно, ладно, – вмешался дядя Фима. – Снимай свою красотку, снимай, кого хочешь, а сейчас сними меня вот с ней. Дядя Фима положил мне руку на плечо, и я почувствовала себя так же неловко, как в детстве, когда он брал меня на руки или щипал за щеку. – Та-ак! Замрите! – крикнул наконец Изя, но тут с победным визгом бросились к нам Фаечка и ее Марик. Прежде, чем сверкнула вспышка, они уже сидели перед нами на корточках. Я подумала, что снимок получится фантастически глупый. – Подождите! Подождите меня! – махал нам рукой Муня. Он торопливо огибал столы. – У меня есть идея! Давайте сфотографируемся, как тогда! Фаечка захлопала в ладоши. – Потрясающе! Станем точно так же! И сделаем такое же выражение лиц! Муня тут же попробовал собрать губы бутончиком. Но это ни капли не походило на его обиженную детскую гримаску. – Это знаешь что, – стала объяснять Марику Фаечка. – Нас когда-то в детстве вместе сфотографировали. Митя, Муня, Рома – и мы вдвоем. – Я так хорошо помню этот день, – сказал Муня. – Мы шли из цирка, все были нарядные, и дядя Фима решил нас запечатлеть. – Нам потом еще купили деревянные колесики-каталки, – подхватила Фаечка. – Я иногда думаю, – сказал Муня, – почему там у нас у всех такие серьезные, мрачные лица? – На меня, например, просто были малы туфли, – засмеялась я. – Да-да! Тебя еще потом папа нес на руках! – Ну что это за танец какой-то бесконечный! – нетерпеливо топнула ногой Фаечка и закричала в сложенные рупором ладони: – Митя! Рома! Идите сюда! Митя не понял ее и только приветственно покивал в ответ. Танцевал он снова с "розовенькой", тесно сжимая ее в объятьях. А Рома и не услышал Фаечку. Я вдруг почувствовала: то, что объединяло нас все эти годы, кончается. Может, только эта фотография и осталась. Яркий летний день. Пятеро малышей на фоне клумбы, все одинакового роста. Стоят, крепко взявшись за руки, хмуро смотрят в объектив – кроме Ромки, который косится на меня по-хозяйски и по-хозяйски прижимает к своему боку мой локоть... Он все-таки присоединился к нам и даже взял меня под руку. Наша затея его не слишком воодушевляла, он поглядывал в сторону Стеллы, которую уже успели пригласить. – Смотри в объектив! – насмешливо рявкнул на него Изя. – Не бойся! Никто не заберет твою красавицу! – И твою никто не украдет! – вполне добродушно огрызнулся Рома. – Мою? – неожиданно вскинулся Изя. – За мою можешь не волноваться! Ты лучше за своей смотри! А со своей я как-нибудь сам разберусь! Его бледное лицо вдруг залилось темным румянцем. – Подождите! Не снимайтесь без меня! – донеслось из другого конца зала. Оттуда бежала к нам Аделина, сотрясая столы. Этот грохот воскрешал в памяти детские страшилки об оживших статуях. Аделина втиснулась между мной и Муней, из-за Фаечкиного плеча высунул свою тощую физиономию Марик, и прочие молодые родственники потянулись со всех сторон... Изя щелкнул затвором – раз, еще раз – и уже через секунду рядом со мной никого не было. Все снова танцевали. Я заметила, как тетя Муся поймала за локоть Рому и что-то зашептала ему. Рома послушно направился ко мне. – Пойдем? – предложил он с улыбкой, в искренности которой я сомневалась. Мы танцевали молча: он все не мог придумать, о чем говорить. – Ты давно приехал? – Да. Две недели назад, – благодарно отозвался он. – Ты извини, что я к вам сразу не зашел. Я Стеллу ждал. Мы к вам заскочим вместе. – Ну как тебе в академии, не трудно? – Да что ты! – удивился он. – Это тебе не МГУ. Ты же понимаешь, кто у нас учится. – Ну, не знаю. Потомственные военные... – Андрей Болконский, – усмехнулся Рома. – Рощин, Телегин... Я попробовала представить себе Рому в военной форме. Это должно было выглядеть внушительно, не хуже Рощина и Телегина. Чего не хватало Стелле? Правда, эти его беспокойные взгляды, эта бдительно приподнятая бровь... Танец закончился, и снова я заметила, как тетя Муся, поглядывая в мою сторону, просит о чем-то Митю. Митя послушно кивал. Я решила прекратить этот парад-алле и поощрительно улыбнулась невысокому усачу, который весь вечер вертелся поблизости. Он выпил чуть больше, чем следовало, в остальном же был вполне симпатичный. А главное – не смотрел на меня с печальной укоризной. Под этими сравнивающими взглядами я уже чувствовала себя виноватой. Будто по собственной воле разбила фарфоровую куколку, которую когда-то укачивало в такси. Усачу сравнивать было не с чем, его устраивало то, что есть. Когда музыка смолкла, он бросился к одной из казенных ваз, выхватил из нее букет, причем оказалось, что одна роза была воткнута вниз головой. Я и опомниться не успела, как на моей кремовой юбке расползлось зеленоватое гнилое пятно. – Вы – роза! – прохрипел он по инерции заготовленную фразу. – И пусть все розы мира падут к вашим ногам! – К ногам! – в досаде рявкнула на него Анечка. – Если бы к ногам! Мы направились в туалет, а он до самых дверей плелся за нами, извинялся, переживал. – Слава Богу, хоть сюда не ввалился, – буркнула сестра, прикидывая тяжесть нанесенного мне урона. – Лучше всего, если ты снимешь юбку и я ее застираю под краном. А ты пока в кабинке постоишь. Я прошла в кабинку и отдала юбку сестре. Что-то рыкнуло за перегородкой рядом со мной. Кого-то рвало – и, судя по звукам – мужчину. Я не поверила своим ушам, но тут загадка разъяснилась. – Может, вызовем скорую, Сереженька? – разнесся по кафельному лабиринту страдающий голос Риночки. – Н-не надо, – промычал Петлюра. – Д-дай руку. – Да вот же, Сереженька, я же тебя держу руками. – Р-рина! Ты мой идеал! – мучился Петлюра. – Ты знаешь, что ты мой идеал, Рина? – Попробуй засунуть два пальца, Сереженька. Господи! Как тебе плохо! Поглубже, Сереженька, там такая штучка есть между гландами... – Уэ-э, – рыкнул Петлюра, помолчал и продолжил: – Ты – и Митя. Больше я никого не хочу знать! У меня нет ни отца, ни матери. Я – сирота. – Не дай Бог! Что ты такое говоришь, Сереженька?! – Да, – не сдавался Петлюра. – Они для меня не существуют! Все думают, что я евреев не люблю, Рина. Я гадов не люблю! Если бы мне сказали, что все евреи – гады, я бы все равно не поверил! Потому что ты и Митя – евреи. Вы для меня – все. Уэ-э... – Ну что, легче, легче? – спрашивала Риночка. – Я подлец, Рина! Митя спас мне жизнь! Я его оскорблял, а он спас мне жизнь! Все меня бросили со сломанной ногой, Рина, и злорадно разбежались, а Митя меня нашел и отнес на своем горбу! Мальчик, Рина! Маленький пузан! А я был на голову здоровее! Он оставил в парке виолончель и тащил меня по льду! Он – мой отец, Рина, а ты – моя мать! – Ну что ты, Сереженька, преувеличиваешь? Подумаешь! Ну, отнес тебя домой. Может, лучше бы позвал людей на помощь. – И это говоришь ты, Рина! А руки?! Я же не дерьмо, Рина! – голос у него все сильнее дрожал. – Я же музыкант! Если бы не Митя, я отморозил бы руки, ты понимаешь? Я не то, что Митя, я ленивый. И мне не надо никакой, к черту, славы! И не надо никакой публики. Кроме Мити. А ты... ты... Почему мне никогда нельзя было жениться на тебе?! Он уже рыдал в голос. – Я же старая для тебя, Сереженька. Ты лучше на Милочке женишься, – уговаривала Рина. Сестра все не несла мою юбку. Хлопнула дверь. Судя по всему, Риночка решила куда-то отвести своего подопечного. Он трудно прошаркал мимо моей кабины и подергал мимоходом дверь. Сразу за тем раздался Анин голос. – Ну, как ты там? – Скучно, – ответила я. – Мне показалось, наоборот... – сестра едва сдерживала смех. – Я отстирала пятно, теперь под сушилкой держу. Ты только не вздумай выйти. – Она уже давилась от смеха. Снова хлопнула дверь. Я решила, что возвращается "Сереженька", но узнала гундосый голосок жениха. С ним был еще кто-то. Их, по-видимому, ввел в заблуждение Петлюра, который появился из этой двери. Не прерывая разговора, молодые люди проследовали в самый конец туалета. – Нет-нет, с машиной одна возня! – горячился жених. Две крепкие струи одновременно ударили по унитазу. – Мы купим лодку и дачу. Они сразу ушли. – Открывай, – шепнула сестра. Я натянула юбку и почувствовала себя счастливой. В раздевалке под зеркалом спал на банкетке бледный, как мертвец, Петлюра. Риночка с Митей и тетя Поля хлопотали над ним. – О Господи! – пробубнил кто-то рядом. – Где же дядя Фима с фотоаппаратом? Он по таким сценам как раз специалист. Мне стало интересно, кто это так мрачно шутит. Мрачно шутил Тимур. Темные глаза Тамары-самуила смотрели на меня. Так же, как у матери, неподвижны были тяжелые ресницы. И таким же аккуратным настороженным мыском напрягалась верхняя губа. – Вы – Тимур? – улыбнулась я ему, и он мгновенно откликнулся милой, открытой улыбкой. – А я весь вечер собирался к вам подойти, но никак не мог решиться. – Что же во мне такого страшного? – Ну... – замялся он. – Вы же сами понимаете... вся эта обстановка... – и он указал подбородком на выход в зал.Там происходило какое-то мощное движение. Носили стулья. Что-то сооружали на сцене. – Вы не любите свою родню? – удивилась я. – Да нет, не то, – нервно передернул он плечами. – Но уж по своей воле сюда бы не пошел. Я и так весь вечер просидел на балконе. Может, выйдем туда? Мы втроем вышли на балкон, узкий, как карниз. Земля уже отдала дневной жар, стало свежо. Ночь переливалась всеми своими красками, таинственная и прозрачная, как платье Тамары. Музыка за спиной не мешала. – Вот видите. Тут совсем другое дело. – Он ожидал похвалы. – Да. Здесь действительно хорошо. Но мне и там было неплохо. Он высоко поднял брови, четко прорисованные – волосинка к волосинке. Его лицо было совсем бледным в свете далекого фонаря. Тамара реяла вокруг него. – Понимаете, Тимур, для меня весь этот шум... как бы вам объяснить... Продолжение того, что было в детстве. – Вы помните маму? – Конечно. – Какая она была? – Красивая. – Вот все так отвечают: красивая. А по фотографиям этого не скажешь. Мне кажется, она была... выглядела старше своих лет. – Тогда все женщины выглядели старше своих лет. – Полная? – выпытывал он. – Ну... не тоненькая, но это и по фотографиям можно понять. – Да что фотографии! – горестно вздохнул Тимур. – Ведь это дядя Фима снимал! У него и живые получались, как мертвецы. Скрипнула дверь, и что-то большое и легкое выплыло к нам в темноту. Голубые блики фонарей отразились на гладкой лысине дяди Даниила. – Вот вы где! А я ищу, ищу. Это ты от своего поклонника тут прячешься? – поинтересовался он игриво. – Не бойся. Он уже готов. Прикорнул за столом. И чем это ты так огорчила человека? Ну-ка, идемте, сфотографируемся все вместе. Я уловила быстрый взгляд Тимура. Наверно, он боялся, что юмор дяди Даниила должен меня раздражать. Дядя Даниил повел нас с Анечкой в зал, легонько придерживая за плечи то одну, то другую. Сзади разочарованно шаркал Тимур. Нас поставили во втором ряду пятиярусного хора, с женихом и невестой в центре. – Вас всегда надо ждать! – сердито шепнула мама. Но стояли мы еще долго. Белла прихорашивалась в раздевалке. Жена Самуила поссорилась с кем-то и отказывалась занять свое место. Тамара-полуйкина старалась пристроить Лору поближе к Мите. – Митенька у нас – будущая знаменитость, – щебетала она. – Будешь показывать всем фото, где ты стоишь рядом со знаменитостью! Лора терпеливо ждала, пока родственники невесты раздвинутся настолько, что в открывшуюся брешь войдет ее пышное тело. Она сжимала у груди ручки, как оперная певица, и мне все казалось, что она сейчас запоет контральто: "Ло-о-ра..." Наконец она втиснулась бочком. – Внимание! – проревел Изя. – Снимаю! Потом фотоаппарат взял Муня, а Изя встал на его место. Потом фотографировались семьями, с женихом и невестой в центре. Ошалевшие от шума и кутерьмы дети придумали себе развлечение: каждый раз устраивались на корточках у ног невесты, подставляли вспышке победно улыбающиеся мордочки. Птички мои! Цветочки мои! – У Поли выступают слезы. – Если бы папа был жив! Если бы он видел ваши милые личики, видел эту свадьбу, Фаечку в белом платье! Как он любил ее, Фаечку! Папа всех любил. Он и Беллу любил, и Риночкиного Додика. А почему их не любить? Чем плохой Додик? Ну, ревнивый немножко. А Белла? Может быть, она Изе не очень хорошая жена, но мать она хорошая. И невестка неплохая. Про Марика и говорить нечего – он для Поли лучше, чем родной сын. То есть Поля не своих сыновей имеет в виду, а так, вообще. Разве бывает сын лучше ее Митеньки? Подумать только: она чуть не сделала аборт! А это был Митенька, ее гордость! И как раз его она оставляет неустроенным! Может быть, ему надо было дать жениться на этой Гале? Вот и профессор говорит, что напрасно вмешался. Прямо на свадьбе отозвал Фиму и сказал, что Галя, конечно, не подходит Мите, но она в сто раз лучше Лорочки. Иннокентию Львовичу виднее, но все-таки жалко. Лорочка всегда нравилась Поле. Такая послушная, такая воспитанная. И у нее уж, конечно, юбка не держится на английской булавке, как у этой Гали. Ничего не поделаешь. Значит, не суждено ей увидеть Митенькино счастье. А ведь она совсем не старая. Если бы ее Бог пожалел и подарил ей еще лет десять жизни, она успела бы справить свадьбу Милочке, а, может, и до правнука дожила бы. Десять лет! Это же в жизни как одна минутка... – Господи! – тихо шепчет Поля. – Ради того добра, что мои родители сделали людям, позволь мне еще немного порадоваться на моих детей. И еще: сделай, чтобы поскорее прошел завтрашний день! Господь пожалеет Полю: он не даст ей прожить еще десять лет. А завтрашний день пройдет хорошо и складно. И староромановские куры буйно взгромоздятся на старинных блюдах, и зелень, благодатно пахнущая огородом и утром, сольет салатницы и тарелки на столе в единую радостную картину. – Это же другое дело! – будет крякать на кухне Муся. – Когда хорошо, никто же не скажет вам, что плохо! – Дай вам Бог здоровья, Поленька, сыграть такую же свадьбу Митеньке! – поднимет прочувствованный тост Тамара-полуйкина. – Может быть. Может быть, он еще успеет, – ответит Поля, но никто не вникнет в смысл ее слов: слишком здоровый румянец будет полыхать на ее щеках, слишком вольно и радостно будет вздыматься протезная грудь. Снова будут фотографироваться, и Поля попросит, чтобы ее сняли отдельно. Этот снимок, напечатанный на эмалевом овале, найдут в кульке между черным платьем и бельем, приготовленным для похорон. Не слишком удачный снимок. Вид у Поли сосредоточенный и требовательный. Но это – обманчивое выражение, его создают крошечные губки бантиком, нарисованные помадой в центре длинного улыбающегося рта. Не так много она сэкономит на том, что сделает "керамику" для собственного памятника, зато детей избавит от лишних хлопот. Им и без того достанется. Дети будут преданно ухаживать за Полей. Митя не поедет на прослушивание. Чтобы порадовать Полю, он поторопится жениться. Не на Гале Поповой. И не на Лоре Полуйко. На той, розовенькой, с высокой прической. Вместо свадьбы им устроят в ресторане маленький вечер "для молодежи". К тому времени Поля уже потеряет зрение и будет лежать в доме у Риночки. Всем соседям, даже Вере Ивановне – чтоб случайно не проболталась Казику – скажут, что Полина Яковлевна и Ефим Абрамович уехали в Израиль. Соседи обидятся, что с ними не попрощались. Фима прочно обоснуется на диване зятя: Додик в очередной раз уйдет от Риночки, и Риночка не захочет больше с ним мириться. В день Полиных похорон начнется конкурс имени Чайковского, Митя не будет участвовать в нем и не станет знаменитостью. Правда, он займет вполне достойное место в Лондонском филармоническом оркестре. И если уж Лора Полуйко хотела сфотографироваться со знаменитостью, надо было ей стать рядом с Изей. Вот о ком будут долго писать монреальские газеты. Но Поля, слава Богу, не увидит монреальских газет. Бог убережет ее от этих десяти лет, от бед, которых не вынесло бы ее сердце, от географии, которой бы не вынесла ее голова. Но в ночь свадьбы ей казалось большой неприятностью то, что кому-то не хватило пирожных. Что дети не легли вовремя спать. И Милочка набила шишку на лбу, гоняясь за братом. Они угомонились только тогда, когда приехал автобус, и быстро уснули на руках у взрослых. Было очень тесно. На заднем сидении громыхала посуда. Дядя Фима рассказывал Сущику что-то много раз слышанное: про русскую женщину, про войну... ДАЛЬШЕ >>> наверх