Риночка благоговейно разматывает невесомые светлые чулки. – Все новое! – восхищается она. – Это очень хорошая примета! Она будет очень счастлива! Когда я выходила замуж, этого никто не знал... У меня и туфли, и белье были ношеные. А у тебя? – У меня... – криво усмехается Бэлла, но не досказывает. С их братцем и королевский наряд не помог бы... – Так, – командует Бэлла. – Надеваем платье. Она помогает Фае аккуратно просунуть в отверстие выреза громаду прически. – Чудо! – Риночка снова приходит в восхищение от платья, которое видела на всех примерках. – Только вот тут чуть-чуть смялось, давай, я подглажу. – Это Митя, – беззлобно уточняет Фаечка. – Привалил к платью футляр виолончели! Бэлла ждет с фатой на вытянутых руках. – Готово. Фата взмывает как-то необыкновенно красиво, каждый слой – отдельным облаком. Риночка закрывает рот полотенцем, счастливые слезы бегут по ее светлому матовому лицу. Иннокентию Львовичу жаль, что он не послушал Митю – не ушел с утра смотреть город. Просто надо было идти одному. Не заблудился бы. Впрочем, и от Мити в доме не было толку. И сейчас нет, хоть он и старается. Бегает, суетится, как пятилетний ребенок, которому поручили развлекать гостей. Виновато поглядывает на учителя. Митя – загадка. Иннокентий Львович не знает даже, умен ли Митя. В чем-то да, очень, а в чем-то такой же, как все здесь. Симпатичные, колоритные люди. Но откуда вдруг из такой среды возникли эти ангелы во плоти: Митя и особенно его сестра? Поразительная женщина! Эти беззащитные глаза, эти вдохновенные губы – действительно, как распускающийся бутон! Она мелькает в комнате, пробегает по коридору... наверное, чтобы чем-то помочь на кухне, но кажется, что там случилась беда, и вот спешит на помощь. Эти две девочки в белых нарядах – явно ее дочери, но в них нет и следа ее обаяния. Матрешки. На еврейский лад. – Две куклы! – призывает Иннокентия Львовича в свидетели старуха с большой пластмассовой брошью на груди. – Вы, я вижу, Митин профессор. А я свекровь его сестрички. Это мои внучки. Соня! Мила! Идите сюда! Вы знаете, Милочка тоже учится на виолончели. Там был меньше конкурс. Мы хотели пианино, но на пианино она не прошла. – Ничего, – вклинивается в разговор оказавшийся рядом Митин отец. – Будет, как Митька. Поедешь, толстуха, на конкурс Чайковского? – Да-а, – тянет девочка, кокетливо выворачиваясь из объятий деда. – Что же ты все портишь, папа! – Риночка бросается на корточки перед дочкой, подтягивает белые гольфы, поправляет громадный бант. – Почему ты не сделала прическу? – спрашивает у Риночки свекровь. – Всегда этот узел и узел! Как у старухи. Даже я сделала химию. – У меня ужасные волосы! – горячо оправдывается Риночка. – Их никакая завивка не берет. – Да, – продолжает свекровь с неглубоко упрятанным ехидством, – тебе не делали такую свадьбу. Конечно. Кому-то консерватория и свадьба на сто человек, а кому-то старое пальто. – Меня учили музыке. Я сама не захотела. – На каком вы играли инструменте? – спешит прервать неприятный разговор Иннокентий Львович. – На пианино, – благодарно откликается Риночка. – Она и сейчас по музыке работает, – вмешивается крупная нарядная старуха. – Я когда зашла в ее магазин и увидела, как она там стоит в платье с кружевным воротничком и ставит людям пластинки – я даже заплакала, что покойный Яков это не видит. Он ее любил больше всех. – И старуха ее больше всех любила. А кольцо отдала Мусе. – Мы виноваты, – игнорирует сваху Фима. – Митька тоже не хотел играть, а теперь его не оторвешь. – Деда! – теребит Фиму Милочка. – Расскажи, как Митя в уборной... – Цыц! – не глядя на ребенка, рявкает Фима. – Ну расскажи-и! А я тебе спину почешу. – Она дергает его за полу пиджака. – Отстань. – Фу! Милочка! Разве можно говорить при гостях такие вещи! Гости подумают, что ты плохая девочка. Смотри, что бабушка тебе принесла. – Старуха достает из сумочки две шоколадные "монетки". – Тебе и Сонечке. Милочка, забыв поблагодарить, спешит в другой конец комнаты. – Гена! Илюша! – зовет она издали двоюродных братьев, топает от нетерпения ножкой, помахивает шоколадками, будто дразнит щенка. – Смотрите, что у меня! Надо разделить на всех! Фима нехотя направляется за ней. Полный дом конфет, а они подняли гвалт из-за шоколадки! Мельче, наверно, не было в магазине. Хватит как раз, чтобы перепачкаться. – Эй! Мила! Подожди, не разворачивай! Я сам! – Ты испортишь бума-а-жку! – Я осторожно, – обещает Фима и начинает потихоньку отворачивать бортики золотистой фольги. Так медленно, что дети теряют к шоколадке интерес. – Милка, ты уже видела Фаечку? – спрашивает Гена. – Видела. А ты не видел, ага, ага! Она такая красивая... – всплескивает руками Милочка, – как... Фима затыкает ей рот шоколадной долькой. – Как Буратино! – подсказывает Илюша. – Как Буратино!! – радостно подхватывает Сонечка и ляпает в ладоши, растопырив пузырчатые пальчики. – Как принцесса! – возмущенно перебивает их Милочка, и коричневая капля вытекает из уголка ее рта. – Цыц, козявки! Молчать, пока не проглотите! – Фима вытирает Милочке рот своим платком. – Я вам дам Буратино! "Дети! Где дети?" – поднимается шум в комнате. А из парадной двери является запыхавшийся Митя. – Всё! Машины подъехали! У Поли начинает бешено колотиться сердце. Она даже теряет равновесие на какие-то секунды. Господи, дождалась! И как красиво все получается! Только Бэлла могла такое придумать. Слева от двери – две девочки с огромными капроновыми бантами, справа – два мальчика с такими же бантами под воротничками... Как они стараются, бедненькие, совсем не шевелятся! Только моргают глазками. Кто-то невидимый разводит обе створки двери, и оттуда выплывает нечто белое и сияющее, с Фаечкиной походкой и улыбкой. Геночка с Милочкой приподнимают с пола углы ее шлейфа, Сонечка с Илюшей берутся с двух сторон посередине... Так они идут по коридору, по лестнице, по улице – к черным "Волгам", украшенным цветами. Да. Поля тоже все успела на этом свете. Почти все. И у нее еще есть немножко времени. – Иннокентий Львович! Пожалуйста, сюда! – Бог с вами, Полина Яковлевна! Я прекрасно доберусь на трамвае. – У нас нет человека дороже, чем вы! Вы столько сделали для Митеньки! Иннокентий Львович видит, что возражать бесполезно. Из подъезда кинотеатра начинает валить народ, зеваки застревают, заинтересованные ярким зрелищем. Невеста нагибается к дверце машины, но шлейф, сильно натянутый детьми, не дает ей сесть. "Соня! Илюша! Отпустите!" Они отпускают – и кружево опадает на грязный асфальт... Шоферы, столпившиеся у машины, чем-то недовольны. Один из них, просунув голову в окошко, что-то объясняет невесте. Оттуда доносится ее встревоженный голос. "Как это не успеем! Как это не успеем! У нас после росписи останется целых два часа!" – "Два часа! Так этот же неизвестный солдат на другом конце города!" – "Хорошо! – не сдается невеста. – Тогда мы поедем к Ленину! Какая разница, куда возлагать?" – "Мы женимся один раз – и на всю жизнь! – подхватывает жених. – Сейчас все возлагают цветы!" Двери, наконец, захлопываются. В машину Иннокентия Львовича садятся Митя, Рина, а вслед за ними – высокая крупная девушка, с очень белым, красивым, но глуповатым лицом. – Познакомьтесь, это дочь моей тети Муси. – Аделина, – раздается хрипловатый, как бы отдельно существующий голосок. Девушка привстает, чтобы пожать ему руку. В машине становится темно, она раскачивается, как лодка. – Ты не знаешь, Аделина, Рома успеет в загс? Когда приходит Стеллочкин поезд? – Успеет, – рассеянно роняет Аделина и щурится в окно. – Смот'ите, смот'ите, Казик подглядывает! Вон – за занавеской! – Пусть! – страстно отзывается Риночка. – Пусть видит! Клянусь тебе, Митя... Но Митя не слышит. Он высунулся из окошка и радостно машет кому-то. А махал он нам. В то время мы с сестрой больше не сопровождали родителей, когда они отправлялись на праздники к свом друзьям. Да, собственно, и эпоха пышных именин и годовщин революции давно уже кончилась. Произошло это как-то само собой. Сначала умерла Тамара-самуила. Потом долго болела старуха, и было не до веселья. Если устраивали что-то – то без прежнего размаха: все вдруг заметили, в какой ютятся тесноте, и стали тяготиться ею. Слабо помню какие-то неудачные детские именины. На веранду нас не выпускали: было уже холодно. Да я и не хотела выходить, боялась, что там можно наткнуться на что-нибудь такое... гроб или венок, оставшийся после похорон Тамары. Или встретить новую жену Самуила, про которую говорили, что она "страшный человек". Мы сидели за столом, вплотную прижатые с трех сторон, скучные, одинаковые, в своих коричневых школьных формах, отвыкшие друг от друга. Напротив меня маялся Мунька. Он был такой же виноватый и печальный, как всегда. К его виду очень подходило слово "сирота". Все гладили его по стриженому темени и заставляли есть. Маленькие Аделина и Тимур с безрадостным упорством скакали по кровати за спинами взрослых. Прижатая к столу Фаечка играла на скрипке. Митенька все уворачивался от решительного локотка сестры... Гости жалели, что в этой тесноте Мите негде расположиться со своим инструментом. Втайне я была довольна, что толстый щекастый Митя не будет играть на своей пузатой нудной виолончели... В следующий раз я оказалась в той же компании, когда Роме исполнилось шестнадцать. Это было уже на Ирининской. Я впервые выбралась в бездонную коммуналку, куда тетя Муся переехала лет за пять до того. Мы опоздали. Помню, как тетя Муся распахнула дверь: "Смотрите, дети, кто пришел!" И множество милых лиц обернулось ко мне. На меня смотрели уже не мальчики, а юные мужчины. Я почти сразу узнала всех, хотя это было непросто: черты их так изящно вытянулись и отвердели... Почему-то хотелось произнести слово "архангелы". На них были одинаковые белоснежные рубашки с закатанными рукавами, черные галстуки. Все это, по-видимому, было надето впервые. Они сидели, локтями опираясь на колени. Большие кисти свисали, как новые, неопробованные орудия. Слегка топорщились по-взрослому уложенные волосы – темнорыжие Ромы, черные Муни, светлорусые Митины. Красивее всех неожиданно оказался Митя. Зато ничуть не изменилась Фаечка, просто вся покрупнела. Изя, Миша и Риночка сидели со взрослыми, в соседней комнате, но их тянуло к младшим: поболтать, потанцевать. Дядя Фима дремал на диване, а Тимур и Аделина прибегали его чесать за деньги. "Сколько у тебя?" – доносился громкий шепот из коридора. "Рубль десять. А у тебя?" Мы смеялись: в наше время за эту услугу платили меньше. Аделина хихикала и ломалась. У нее был голос пятилетнего ребенка. Впрочем, она и не выглядела на свои десять. Беленькая, с сонными голубыми глазками и двумя ярко-розовыми латочками румянца, она казалась куклой, но какой-то несуразно большой. У худенького Тимура был ночной недетский взгляд матери. Риночка смотрела на нас с восторженным умилением. Она дала мне подержать свою полугодовалую дочку. Было видно, что это дитя в семье обожают. Всем хотелось ее понянчить, потискать. Даже друзьям Ромы. Было так славно! Казалось, что с этого дня все мы снова будем неразлучны... Но ничего такого не произошло. И на Фаечкину свадьбу я пошла, чтобы она не подумала, будто я на нее обижена. Обижена я не была. Скорее огорчена. История была давняя. Года за два до того тетя Поля стала звонить моей маме. Она подолгу говорила о нескромной современной молодежи. О том, что Митенька остался в Ленинграде, а Фаечка здесь, что заочное обучение имеет один большой недостаток: у девочки нет компании... И в один прекрасный день я отправилась к Фаечке на именины с двоюродным братом Сеней, которого срочно вызвали из Нальчика. Брату она понравилась. И мне тоже. Кругленькая, уютненькая. В течение вечера она дважды меняла платье, но никто из гостей этого не заметил. Их было человек десять – смущенных парней, ни с кем в доме не знакомых. Казалось, они вообще не знают, куда и зачем пришли. С Фаечкой танцевали мало. Положение спасал только междугородный телефон: звонил Митя из Ленинграда, звонили из Вильнюса Рома с женой, из Ялты – Муня, долго желали счастья тетки из Старороманова. Фаечка очень хорошела, оказываясь в центре внимания... Они с Сеней встречались полгода, но выйти за него замуж Фаечка не захотела. Возможно, поэтому в день Фаечкиной свадьбы все семейство тети Поли оказывало нам чрезмерное внимание. Нас заставили ехать в загс на черной "Волге", в загсе выталкивали в первый ряд. Только оказавшись в банкетном зале, мы почувствовали себя свободнее. Разве что тетя Поля подходила на минутку и просила извинить за то, что не может "лично заняться" нами, да Риночка, пробегая мимо, бросала на нас умоляющие взгляды. Митя махал издали рукой. Он очень старался быть полезным: встречал на лестнице гостей, забирал у Фаечки букеты... Наконец он выбрал минуту и подошел к нам, ведя за локоть мрачного белобрысого парня. – Это Сережа, – сказал он, – мой лучший друг. Я давно хотел вас познакомить. Он прекрасный скрипач и очень интересный человек. Вам будет о чем поговорить. Тут он бросился навстречу новым гостям, а "интересный человек", даже не кивнув нам, поплелся за ним... – Ну и дружок у Мити! – помотала головой моя сестра. – Он играет с Леной в одном оркестре. Лена говорит: антисемит, каких мало. Его в оркестре зовут "Петлюра". – А как тебе жених? – Слов нет, – прыснула Анечка. – По-моему, наш Сеня рядом с ним Аполлон. Оркестр приветственно рявкнул. По лестнице поднимались две дамы, обе с пышными черными кудрями. Два бюста с глубокими декольте выступали вперед, как выдвинутые ящики письменного стола. Они по очереди расцеловались с Фаечкой. – Руфина Борисовна, – пропела старшая, пожимая руку жениху и протягивая подоспевшей тете Поле конверт без марки. Младшая замялась, не зная, следует ли целоваться с женихом, и сунула руку лодочкой. – Ло-о-ра, – выплыло у нее из горла, как у фокусника яйцо. – Ло-о-ра, – невольно повторила я. – Ты что, знаешь их? – удивилась сестра. – Встречались когда-то на именинах. У них смешная фамилия: Полуйко. Я в детстве думала: Полуйка – это женщина, которая моет полы. – Ну что ты! Такая мадам... – Зачем это ты ее пригласила?! – раздался за моей спиной зычный шепот тети Муси. Тетя Поля втащила сестру в наш закуток. – Муся, тише! Не дай бог, кто-то услышит! – Как тебе нравится? – обратилась ко мне тетя Муся. – Они позвали на свадьбу Тамару-полуйкину! И это после того, как она сделала такую подлость! – Мусенька! – взмолилась тетя Поля. – Это только ради Митеньки! Я хочу его с Лорочкой познакомить! Лорочка же ничем не виновата! – Виновата! – грозно сощурилась тетя Муся. – Когда ее отца посадили, она была уже взрослая девочка. Могла сказать: "Мама! Ты заставляла папу делать дела! Из-за тебя он сел в тюрьме!" Сволочь такая! Через год она нашла себе другого махера, а ему, бедному, даже передачи не носила! Снова ударил оркестр. Тетя Поля заспешила к дверям. – Кто ей такая Тамара-полуйкина, чтоб ее приглашать? – возмущенно глянула вслед сестре тетя Муся. – Хочешь звать Лорочку – зови Лорочку. Своего соседа она не пригласила! Сорок лет прожить с человеком и не позвать на свадьбу! Так делают? Мне на него смотреть было жалко, на этого Казика! Они, видно, даже подарок купили. Я через дверь заметила: там пакет на столе лежал и цветы в бумаге! Поля вбила себе в голову, что она заболела из-за него! Они ругались из-за форточки, и он ее толкнул и сказал: "Чтоб ты сдохла от..." Не хочу повторять. Да, это нехорошо. Порядочный человек так не говорит. Но когда человек ругается, он сам не знает, что он говорит. Если бы все сбывалось, что люди проклинают один другого, не осталось бы кому жить на земле! Этот несчастный Казик даже не знает, что у Поли была такая операция. Как он должен к этому относиться, я вас спрашиваю? И зачем надо скрывать, что у тебя горе? Люди лучше делаются, когда случается горе. Казик! Я бы им сказала, кто действительно виноват... – тетя Муся поджала губы. – Вы не верите в сглаз? – В сглаз? Конечно, я верю. Но не надо бояться сглаза. Мой первый муж боялся сглаза. Партийный! Он мне не разрешал давать ребенку грудь при людях. Боялся, что у меня молоко пропадет! Вы думаете, я его слушалась? Он уходил на работу, а ко мне приходили женщины, у кого не было молока или не хватало, и я им сцеживала в баночки. А что я должна была делать? Выливать? Это грех – выливать молоко, чтоб вы знали! Это нельзя. И никто меня не сглазил! – тетя Муся окинула взглядом свою мощную грудь. – У меня было столько молока, что можно было ясли прокормить! Сглаз тебя берет, когда ты его боишься. Все зло от страха! – голубые глаза тети Муси сузились. – Я бы вам сказала, кто виноват, но не хочу говорить. Это Фимины мертвецы виноваты. От самой войны у нее каждый день мертвецы перед глазами. И еще неоформленные! Один раз к ней пришел клиент, когда никого не было дома, и стал делать скандал, что ему нужна квитанция – ему кисло было без квитанции! Он ей стал грозить, что заявит в милицию, и она так испугалась, что у нее на три дня пропала речь! А теперь они все сваливают на Казика! Гости съезжались с опозданием: кафе находилось на самом конце города, и его не так просто было найти. Старшие, годами не видевшие друг друга, сбивались кучками у входа в зал, степенно беседовали, указывали издали на своих детей. Молодежь сошлась в круг на площадке перед оркестром. Музыканты заиграли еврейскую приветственную песню. Оказалось, что все знают слова. Особенно выделялся тоненький голосок невесты: Ло-о-мир але нейнем... Она танцевала в центре круга. Шлейф, переброшенный через руку, мешал ей, расшалившиеся малыши норовили его дернуть. Оркестр играл неважно, но мелодия меня волновала. Я впервые слышала, чтобы ее исполняли так громко и напористо. Несколько в стороне от всех увлеченно, даже как-то самозабвенно топтался Митя с монументальной Лорой Полуйко. – Ужасно! – раздался у меня за спиной глухой женский голос. – Я не удивлюсь, если он через час сделает предложение этой корове! Ее же пригласили специально для него. Он уже третий танец с ней танцует. – А что ему остается делать? – ответил мужчина. – Ты уж извини меня, но в вашем роду все мужики малахольные, – добродушно хмыкнула женщина. – В нашем роду все мужчины – однолюбы! Я не выдержала и оглянулась: интересно было, кто это так похоже копирует голос и интонации тети Муси. Это был "Миша-самуила". Сильно облысевший, постаревший. Если бы не сходство с отцом, я не догадалась бы, кто это смотрит на меня в упор и улыбается. Странно было видеть, как обаятельно преобразились черты Самуила на Мишином лице. И улыбка его была такая теплая, свойская, будто мы последний раз виделись позавчера. – Привет, "невеста"! Хочу тебя познакомить с женой. – Лиля, – она протянула мне большую мягкую руку. Она выглядела интеллигентнее Миши. Широкое белое лицо очень украшали длинные японские глаза. Миша одобрительно разглядывал Анечку. – А это, конечно, твоя сестричка? Это надо же так вырасти! Кажется, только вчера я встретил тетю Симу с толстым пупсом в коляске... – Мишка, не смущай девушку! – перебила его без всякой ревности Лиля и шутливо посетовала: – Не может равнодушно смотреть на женщин моложе двадцати. – Моя благоверная лжет, девочки. Если попадается интересная дама... Мы рассмеялись. Сразу было видно, что они очень привязаны друг к другу. – А ты изменилась... – он разглядывал меня как бы из окошка. – Постарела? – Н-нет... Глаза были больше. Такие были глаза – не оторваться, а сейчас... Если бы ты видела, какой это был красивый ребенок! Все наши мальчишки ссорились из-за нее. Папа с Тамарой мечтали, что Мунька на ней женится. Я на секунду стала маленькой и очень испугалась, что меня отдадут замуж за плаксивого Муньку. – А теперь они все женаты, а я – старая дева. – Чепуха. – Лиля очень серьезно отнеслась к моим словам. – Вам далеко еще до старой девы. А у этих... просто семейный мышигас! Объясните мне, зачем наш Мунька женился в девятнадцать лет? Что он видел в жизни, кроме семьи и работы? Ютился у тещи за шкафом, по выходным бегал делать ремонты. Хорошо еще, что не бросил институт! – Она неплохая девочка оказалась, – возразил Миша. – Хорошая, я ничего не говорю. Но разве они не могли два-три года погулять, поездить... – Может, он хотел поскорее уйти от мачехи. – О чем речь, конечно! – согласилась Лиля. – Но у них же у всех были какие-нибудь веские причины. Возьмите Рому – он тоже женился до двадцати. А если бы Муся тогда не помешала, в первый раз, он бы в семнадцать женился! Вы ведь знаете эту историю? Не может быть, чтобы тетя Муся не бегала к вашей маме изливать душу. – Бегала. – "Такой Рома! Такой добряк, такой красавец!" – пропел Миша тетимусиным голосом. – Мишка, не смейся! Это же были советские Ромео и Джульетта! Викин папаша был какой-то партработник и не хотел Ромку, потому что Ромка – еврей. Вот это Мусю и задело. Она стала говорить, что тоже против, что Вика старше на два года... Между прочим, Викина мать очень хотела, чтобы они поженились. Знаете, у них есть такой предрассудок, что все евреи – хорошие мужья. – А разве нет? – игриво спросил Миша. – Ой! Мужья как мужья. Но что касается Ромы, то он точно – идеальный муж. Стелке повезло. Мы одновременно глянули на танцующую Стеллу. Я видела ее впервые, и она не показалась мне такой уж красавицей. Тетя Муся, как всегда, преувеличивала. Но что-то в ней было – хотя вряд ли тетя Муся могла это оценить. Европейская элегантность, сдержанность. Она вела себя, как иностранка, притом ни с кем вокруг не знакомая. Включая собственного мужа. Но Рома! Как он смотрел, как он вился вокруг нее! Я все простила ему: и кивок издали, и то, что он не удосужился познакомить меня с женой. Так странно было видеть этого высокого стройного мужчину, его строго выточенное лицо – и выражение детской радости и нетерпения! Свадьба еще не началась, но Рома уже ждал, когда она закончится: он целый месяц не видел жену... На него потихоньку указывали, подмигивали друг другу. Стелла соблюдала приличия, спокойно уходила от его неуместных ласк и на его нескромные взгляды не отвечала. А официантки все еще бегали с подносами, двигали туда-сюда блюда. Что-то у них не клеилось. Мелькала растерянная тетя Поля. Терпеливо останавливалась с кем-то из гостей. – Поленька! Вы чудно выглядите! – Спасибо, спасибо, Нюсенька! – Поленька! Чтобы вы до ста двадцати лет смотрели на них и радовались! Чудная парочка! – Спасибо, Дорочка! – Она действительно никогда так хорошо не выглядела, – отметила Лиля. – Если бы еще сделала стрижку вместо этих довоенных "шишек"... Даже тетя Муся – и та постриглась. По-моему, она сейчас выглядит моложе и красивее, чем была у нас на свадьбе. Это была правда. Но мне казалось, что дело не только в прическе. Весь облик тети Муси был более выигрышным для зрелого возраста. Она высилась среди гостей, как башня, ее лицо, с губами, искривленными гневной иронией, отовсюду бросалось в глаза. – Что случилось, тетя Муся? – окликнул ее Миша, когда она поравнялась с нами. – Ничего. Ты что, не видишь? – тетя Муся указала небрежной рукой на стол, где официантка подсчитывала пальцем в воздухе то ли стулья, то ли куски рыбы на тарелках. – Твоя тетя – как Иисус Христос: она думала, что одной курицей можно накормить сто человек! – Где же сто? – обернулась к нам официантка и доверительно шепнула: – Заказали на сто, а пришли все сто пятьдесят. Мы уже кур на такие кусочки режем, что смотреть жалко! – Не хватает кур? – удивился Миша. – По-моему, тетя Дора мобилизовала на эту свадьбу всех староромановских кур! – Видно, Дорины куры вернулись обратно в Старороманов, – горько усмехнулась тетя Муся. Тут заболталось, закашлялось в микрофоне, и гостей пригласили к столу. Нас посадили рядом с семейством тети Муси, слева расположились Миша с Лилей. – Прошу гостей приготовиться к встрече жениха и невесты! – с профессиональным подъемом провозгласил ударник, исполнявший заодно функции тамады. – Тишина!! Через микрофон стало слышно, как скрипят под музыкантами стулья. Наконец оркестр ударил марш Мендельсона. Из раздевалки явились жених с невестой, успевшие привести себя в порядок после танцев. Дети несли за Фаечкой шлейф, растягивая его, как занавес после стирки. Впереди всех, по-репортерски откидываясь и изгибаясь, носился и стрелял вспышкой Изя. Гости зааплодировали. Лиля иронически покашляла и шепнула: "Ужас! У нее вся спина пропотела!" – "Жарко, – тихо посочувствовал Миша. – А она еще так скакала..." В тот момент, когда невеста проплыла мимо нас, на мою тарелку шлепнулся бутерброд и кусок рыбы. "Подожди, Муся, неудобно!" – испуганно выдохнул дядя Даниил. "Если тут ждать, пока будет удобно, ей ничего не достанется!" Она была права. Пока жених и невеста заняли свои места, блюда успели опустеть. Только капустный салат столовского приготовления нарушал это однообразие. Большая салатница стояла как раз напротив тети Муси, и ей приходилось накладывать тем, кто протягивал тарелку. При этом тетя Муся добродушно ехидничала: – Ешьте! Это сплошные витамины! Витаминов на всех хватит! – Мусенька! Вы не передадите мне кусочек курятины? – щурилась через стол близорукая приятельница тети Поли. – Кончились куры, Вера Ивановна! Помахали крылышками и вернулись в Старороманов! Разве так делают? – переключилась тетя Муся на меня. – Это же свадьба! Это же память на всю жизнь! А моя сестра боялась, что ей на завтра не хватит, чем принять людей! А что такое завтра? Завтра соберутся все свои. А своим не страшно, если что-то не хватит. Надо было, чтобы сегодня всем хватало! Я бы сказала моей сестре, если бы она не была такая больная! Когда делаешь свадьбу, надо быть готовым, что могут прийти лишние люди. Ты помнишь Ромочкину свадьбу? – Я как раз тогда уезжала в Москву. – А-а! Жалко. Ты бы увидела, какая должна быть свадьба! Как тебе Стеллочка? Хорошая девочка, правда? – По-моему, приятная. – А Рома? – Очень красивый! Тетя Муся победоносно закрякала. – Если бы ты его видела в военном! В военном он еще лучше! Но он не любит носить военное. Да. Стеллочке повезло. Взять такого красавца, такого мужа! Это же Данечка номер два! Данечке тоже шла форма. И он такой же благородный, как Данечка. Другой бы бросил жену, которая не может иметь детей... – Даст Бог, еще будут, – предположила мама. – Сейчас врачи делают чудеса. – Нет, Симочка. – Тетя Муся выдвинулась назад и за папиной спиной зашептала: – У нее в прошлом году удалили вторую трубу. А я сказала Роме: "Ничего. Возьмете в детдоме. Она пострадала по твоей вине. Если бы ты не поехал в это военное училище, ты бы не служил во всяких черт знает где, где не умеют делать нормальную вычистку". Это же ее в Белоруссии покалечили, когда он там служил. Потому что нельзя быть умным! – тетя Муся сощурилась назидательно. – Он думал, что сразу будет умным, если вырвется от мамы. Сейчас он уже видит, что я права. Он мне говорит теперь: "Мама, – говорит, – теперь я вижу, мама, что ты всегда права. Если бы Вика меня так любила, как я ее, так она бы не вышла замуж через полгода, как я уехал". А я ему говорю: "Ничего, сынок, она тебе сделала только лучше". Все равно это не была бы семья, как нужно. Отец есть отец. Она бы не перестала слушаться отца ради мужа. Я правильно говорю? Это мало, что ее мать хотела Рому и бегала ко мне. В семье глава – отец. Раз ему не подходил зять-еврей – ладно, мне тоже не нужна невестка из такой семьи. Что он – урод, или какой-то калека, чтобы мы навязывались кому-то? Я права? – Как сказать, Мусенька... Отец может быть плохой, а дочка – хорошая девочка, – вздохнула мама. – Разве я сказала слово, что она плохая? – удивилась тетя Муся. – Но она уже тем была плохая, что настраивала сына против матери. Это она его подговорила поступать в военное училище. "Ты сразу станешь самостоятельный, и мы не будем зависеть от родителей. ДАЛЬШЕ >>> наверх