2. Свадьба Поля осторожно ступает по сморщенному половику. Старые паркетины под ее ногами выскрипывают затейливую, протяжную мелодию. Особенно громко – под дверьми соседей. Почему они не скрипят так сильно днем? Наверно, потому, что днем она ступает смело, а не крадется на цыпочках. Вот и дверь было бы лучше отворить сразу, одним движением. Так она и не покрасила эту дверь... Поля сваливает кур на свой столик. Уже давно рассвело, но в кухне стоят сумерки с редкими солнечными пятнышками на стенах. Наверное, прав Казик: пора срубить старый тополь под окном. Впрочем, ей теперь все равно. Поля поддевает шпингалет кончиком швабры. Створки отходят во двор, шуршит потревоженная листва. Поля вдыхает нежнейший запах раннего утра. Ей не мешает даже легкий ветерок со стороны мусорника. Она зажигает конфорку и подставляет под огонь жалкую куриную подмышку. Невыщипанные волоски чернеют, потрескивают, редкие искорки срываются кверху, блуждают в горячем воздухе. Как бы не прожечь дырку в новом халате. Ну да все равно. Кому нужен ее халат! Поле чуть-чуть не по себе. Она только-только взялась за работу, но чувствует, что скоро устанет. Скорее бы пришла Муся! Еще вчера Поля надеялась, что справится без сестры, но она не рассчитала свои силы. Столько гостей в доме! Всех накорми, всем удели внимание. А главное – Митенькин профессор. И что это Мите вздумалось! Привезти на свадьбу сестры постороннего человека! И какого человека! Конечно, принимать Иннокентия Львовича для Поли большая честь, но... Она не знает, как сказать и как повернуться, все время боится опозорить Митеньку. И Фима все делает назло. А тут еще родня соберется. Нет, она не стыдится своей родни. Но как подумаешь, что придет Муся и начнет трещать, как она умеет... Впрочем, пусть бы уже пришла. Поля сметает на ладонь обрезки, пеньки и несет к помойному ведру. Зачем ждать, пока на столе наберется гора гадости? Около ведра замерли два больших рыжих таракана. Ну вот. Сколько раз она просила: давайте сделаем дезинфекцию! Так они надумали именно сейчас, перед свадьбой – чтобы пьяные тараканы выползали под ноги гостям! Да. Так и не пришлось ей пожить без соседей... Поля рада, что на этот раз не помирилась с Казиком. Когда Изенька женился – помирилась, позвала их на свадьбу. Когда Риночку выдала замуж – тоже не стали считаться. А теперь – всё. После того, что произошло... Она никогда не была злопамятной, но на этот раз – пусть уж ее Бог простит. Надо же, чтобы проклятье сбылось так дословно! И именно в том месте, куда он ее ударил. Но Поля не даст Казику порадоваться, он ничего не узнает! Когда ее оперировали, Казику сказали, что она поехала на курорт, а теперь пусть думает, что она уехала в Израиль. Скоро, скоро она уедет "в Израиль"... Вот уже и зрение начало отказывать. Ей известно, что это означает, насмотрелась в больнице... В больницу она больше не пойдет. Хватит ее резать, хватит ее облучать. Поля так и скажет Фиме: "не надо ждать год". Если попадется хорошая женщина, пусть женится хоть через неделю и ни о чем не думает. Только попросит, чтобы не поступал, как Самуил. Как он мог отдать сервиз, который покойная Тамара с фронта привезла, сыну чужой женщины! Он с ней еще и года не прожил! На сервиз только Мунечка и Тимурчик имели право! Поля в досаде отхватывает край куриного зада. Что это за перо такое – никогда его не вытянешь чисто! Нет, Поля уж позаботится о том, чтобы ее детей не обобрали. Мужчины все одинаковы. Не успеет новая жена переступить порог – он уже спешит отдать ей вожжи: на, делай, что хочешь, пускай по ветру все нажитое за тридцать восемь лет. Да. Далеко ей до золотой свадьбы. И папа с мамой не дожили до золотой свадьбы. Папа и не жалел. Как он говорил: "я все успел сделать в жизни". Она тоже все сделала. Почти все. Если бы ей увидеть еще Митенькину жену – она бы считала себя счастливой. Может, напрасно она отговорила Митеньку от той девушки. Главное, все подумали, будто Поля не захотела русскую. А что было делать? Показывать всем это письмо? Раз человек попросил молчать, Поля умрет, но не проболтается. Пусть о ней думают, что хотят. А она, может, предпочла бы русскую невестку. Записали бы детей русскими – и все, кончились бы эти волнения с институтами, с работой. Хорошо, что Митенька оказался таким талантом, Поля с ним горя не знала. А что она пережила, когда Фаечка поступала в училище! Поля сразу поняла, что дела не будет: тройка по сольфеджио – это же курам на смех! Как раз по сольфеджио Фаечка все годы лучшая была. Она все сдавала лучше, чем Митенька. Кроме специальности, конечно. Тут их с Митенькой и сравнивать нельзя. Поля не сразу разобралась во всем этом, но уж когда дело дошло до консерватории, она им в лоб сказала: или берите обоих, или я Митю увожу в Москву. И взяли как миленькие. Правда, Фаечку на заочное отделение, но для девочки это даже лучше. Виртуоза из нее не будет, но диплом она получит. Сейчас без диплома нельзя. Если бы у Риночки был диплом, она бы не пошла работать в магазин, и у Додика не было бы повода к ней придираться. Да и кто отдал бы тогда Риночку за Додика? Как жалко, что они позволили ей бросить музыкальную школу! Митенька тоже не хотел играть. Его два раза собирались отчислить, и у Поли у самой уже не было терпения стоять над ним с палкой. Спасибо, отговорида Мира Исаковна! Что значит хороший учитель! Жалко, что она не дожила, не увидела, как он играл в большом концертном зале! А папа с мамой... Поля вытирает о плечо набежавшие слезы. Когда в Полиной жизни происходит что-то действительно хорошее, у нее всегда разрывается сердце за родителей: не дожили, не видят. Вот и сегодня могли бы сидеть во главе стола. Ведь старая Полуйка была намного старше мамы – и ничего. Еще рюмку выпить может. Медная ручка на двери задергалась, застучали мягкие лапки. – Сейчас! Сейчас! Поля бросается вытирать руки, но Фима опережает ее, раскрывает дверь из коридора. – Заходи, заходи. Вот твоя баба. Бабу ищет, Сонька-засонька. Он подхватывает Сонечку под мышки и, высоко подняв перед собой, тащит к жене. – На, баба, откуси кусочек булочки. А дед тут откусит, от попки. Ам! – Оставь, Фима! Ты забыл, что ночью пил валерьянку? Еще уронишь! – сердится Поля, но не может удержаться и громко, жадно целует белое пушистое тельце. – Вылитая Риночка, да, Фима? – Что-то есть, – соглашается он, трезво щуря глаз. "Что-то есть, – повторяет он про себя, – но до Риночки далеко, как до неба. Такие, как Риночка, получаются редко". – Вот она на кого похожа. Поля оборачивается и видит старшую внучку. Такая же пышечка, с такими же голубыми глазками, по-щенячьи оттянутыми книзу, и длинными каштановыми волосиками. Она чего-то ищет сонным взглядом по кухне, на ходу поправляет режущие сзади трусики. – Иди сюда, иди, моя киця, я хочу тебя поцеловать. Милочка не спеша направляется к бабушке и подставляет щечку. Поля целует. В шейку, в голую грудку. Это ее любимая внучка, и Поле обидно, что все предпочитают Сонечку. Всегда больше любят маленьких. – Идите оденьтесь, – говорит Поля, – а я вам пока поджарю куриные печеночки. Будете кушать куриные печеночки? – Будем! – радостно хлопает в ладоши Милочка. И Сонечка за ней – будем! будем! – и тоже хлопает и подпрыгивает неловко. – По коридору ходите тихо. Может, кто-то еще спит. – Раскормили вы их, – мотает нечесаной головой Фима, глядя, как две белые фигурки растворяются в коричневой тьме коридора. Поля чуть не обожглась: поднесла спичку не к той конфорке. Конечно, встала в полшестого... И помощников что-то не видно до сих пор. Надо ему как-то подключиться... Фима раздумчиво скребет рукой безволосую грудь. Ему бы только позавтракать сначала. Как назло, с утра грызет язва. А Поля и не думает о нем. Вот она жарит печенки детям... Трудно, что ли, кинуть на сковородку еще пару штук? Так будет гостям не пятьдесят, а сорок восемь печенок. Но для нее сейчас главное Файка и Файкина свадьба. Что-то они там темнят, крутят... Наверное, у Поли есть какие-то тайные книжки, и она их переписывает на Файку. Это все хорошо, пусть. Файка из всех четверых самая умная. Она будет знать, что делать с деньгами. Изька и так прилично зарабатывает. Дай ему больше – он какую-нибудь дурость выкинет, этот гешефтмахер. Если вообще в тюрьму не сядет. Риночку ее придурок оберет. Ему сколько ни дашь – все мало. Требует и требует, наглая его морда. Как будто он красавец писаный и женился ради денег на горбатой. От мрачных мыслей у Фимы все сильней сверлит в желудке. Главное – сам виноват. С первого дня видел, что этот Додик – дерьмо на палочке, а не человек. Раз в жизни надо было вмешаться. Ну да ладно! Он не нарушит свое правило. Пусть каждый делает, что хочет, и никогда не скажет ему: "Папа, это ты мне плохо подсказал. Это все из-за тебя, папа". И к тому же – как-то ему все... не то чтобы безразлично... а вроде нет сил. Еще в сорок пятом, когда он ехал с войны – живой, и награды брякали под шинелью! – он удивлялся, что не испытывает никакой радости. Он тогда вышел из поезда и заплакал. От вокзала был виден весь разрушенный город. Фиме показалось, что внутри у него все вот так же разрушено, что ему восемьдесят лет. Думал: это усталость, пройдет со временем. И ничего не прошло. Может, потому, что он сразу же попал на эту работу, связался с кладбищем, с покойниками... Эти гоише похороны, тринадцать на восемнадцать, цветные портретики на керамических овалах... А как бы он иначе прокормил четверых детей? И неплохо кормил. Они и сейчас без него шагу не ступят. Тому сапоги, тому пальто, тому новый объектив. Смешно. Фима всю жизнь проработал с одним объективом – и ничего, нормально, а Изька все ищет себе какую-то особую технику. Только особых результатов что-то не видать. А! И то хорошо, что не сделался каким-нибудь ворюгой, с него бы сталось. Почему-то Фима чувствует себя виноватым перед старшим сыном. Не так он к нему относится, как должен относиться отец. Нет-нет – и выставит на смех. Да еще при его ведьмочке. И зачем это Поля их снова помирила? Как ей это удалось? Наверно, плакала. Да, слезы – сильное оружие. Особенно когда плачет человек, которому жить осталось... А Рина и без Полиных слез была готова помириться со своим придурком. Ради детей. Да и ей было плохо одной. Покойная старуха все причитала: "Такая красивая девочка! А счастья ей не будет!" Вот все и обрадовались, когда этот выродок сделал ей предложение. А спрашивается: зачем было в восемнадцать лет замуж выходить, петлю себе цеплять на шею? И еще с камнем. Что в нем было? Красота? Ум? Первый подвернулся – и она пошла, как покорная лошадка. У Фимы сердце переворачивается от жалости и любви. Именно эта покорность – в каждом движении, в каждом взгляде – ему мила до боли. И за что этому ничтожеству такая жена, такая удача? Ему бы Изькину Бэлку. Чтобы она ему, как Изьке, рога наставляла. Вся голова в рогах! Как каштан! Может, он бы меньше бесился. Почему жизнь всегда клюет невинного, а виноватому хоть бы хны! Нет, Фима не осуждает невестку. Она сучка породистая, Изька ей не годится. Дура, что вышла за него, дура, что сейчас помирилась. Зачем он ей нужен? Как ширма? Конечно, для Фимы так лучше: теперь он сможет видеть внуков. Уже сегодня увидит. Потерпеть еще часа два-три. Да, но с завтраком он уже терпеть не может. – Слушай, Поля, я не гость, но, может, меня тоже надо кормить? – Фимочка, ты же видишь, как я закрутилась, – виновато умоляет Поля. – Неужели ты сам не можешь взять? – Где я могу взять, когда ты возле холодильника положила Митькиного профессора? – Тс-с! – пугается Поля. – Что ты так громко? А если услышит? – Что я такого сказал, что ему нельзя слышать? – Фима! Он интеллигентный человек. А ты ходишь по дому в майке. Сделай мне одолжение: оденься прилично. Ты будешь пить кефир? Тогда я зайду к Вере Ивановне: у нее в холодильнике стоит наш кефир. Они уже ходят, по-моему. – Давай кефир, давай, что есть. Фима готов добавить пару слов про свою язву, но удерживает себя. Дурацкая привычка! Всю жизнь пугал ее этой язвой. А теперь... Что теперь его язва? Мелочь, о которой и говорить смешно... Насморк, прыщ. Фиме вдруг становится обидно за свою язву, как за живое существо. Кто-то резко и долго звонит. Фима не трогается с места. Ждет, пока без него откроют. Интересно, кто это? Может, девочки вернулись из парикмахерской? По тяжелому топоту он определяет Мусю. – Ты знаешь, чего я так поздно? – рокочет на всю квартиру Муся. – Я зашла на базар и набрала свежую зелень. В одной руке у нее раздутая сумка, в другой – пучок редиса, громадный, тугой, как коровье вымя. – Ой, Муся! У меня полно редиски! Я вчера купила на овощном базаре возле нас. – Посмотри, Поля! – Муся протягивает сестре пучок. – Разве эта не лучше? Я еще не видела твою редиску, но знаю, что эта – лучше. – Лучше, – соглашается Поля, – но куда я столько дену? – Люди съедят. Ты же пригласила столько людей. Что ты кушаешь хлеб с кефиром? – переключается Муся на Фиму. – Тебе зимой не надоело хлеб с кефиром? Отхватив ножом две матерые редиски, она ополаскивает их и протягивает Фиме. Фима прислушивается к сверлящей боли в желудке. Эх, семь бед – один ответ! Он сладостно надкусывает и начинает громко хрустеть. – Действительно хорошая, – сообщает он жене. – Такую редиску, как я выберу, никто не выберет! – ликует Муся. – Чтоб вы знали: я сначала обойду весь базар, пока найду то, что мне понравится. Если будет хорошее стоить десять рублей, а чуть хужее – три рубля, я возьму за десять, хоть бы то ко мне говорило! В присутствии Муси с ее сумками и пучками кухня перестала казаться необъятной. – Давай, я передвину столик прямо к раковине, – предлагает Муся. – Мне будет удобнее мыть эти куры. Поле не предлагают высказать свои соображения. Ну и ладно. Пусть двигают, пусть бросают кур в таз для варенья. Надо терпеть, раз никак не обойтись без Мусиной помощи. Муся принимается с жаром скрести и дергать кур. – Сейчас приедет Данечка с селедкой – он их в два счета разделает. – Хорошо, – подключается слегка уязвленный Фима. – Может, вы и мне окажете доверие что-то сделать? – Конечно, Фима! Возьми всю картошку, что в ящике, и хорошенько ее перемой. – Кран же занят. – А ты возьми тазик и иди в ванную. Только мой хорошо, чтобы мне не было потом земли в кастрюле. Муся протягивает ему первый попавшийся таз, и у Поли сердце обмирает на секунду: это таз, в котором она замешивает тесто. – Только, Фима, – останавливает она в дверях мужа, – умоляю! Чтобы у тебя картошка не падала в раковину! Соседи прямо там ноги моют и выливают туда всякую гадость. Ты понял? – Большое дело! – не пропускает Муся замечание сестры. – Так упадет одна картошечка! Он ее перемоет еще раз. Ты думаешь, земля, где она росла, чище, чем ноги у твоих соседей? Все растет на земле. Чтоб ты знала: земля – это самое чистое, что может быть! Пусть сначала эту картошку перемоет – я ему другую дам. Пускай лучше лишнее останется! – трубит Муся. – Если тебе будет много – ты соседям раздашь. Я правильно говорю? Поля вздыхает. Что-то девочек долго нет. Хоть бы Фаечке удачно сделали прическу. Когда слишком стараешься – всегда получается не то. – Вот что, Поля. Неси уже яйца. Можно уже яйца варить. – Нет, Муся. Надо подождать, пока профессор встанет. Иннокентий Львович хотел бы встать. Но он лежит, неуверенно поглядывая на дверь со свободно висящим крючком. С вечера он долго не мог уснуть. Гремели трамваи, ветер раскачивал черные липы за окном, и свет фонаря бил ему прямо в лицо, часто и внезапно. А потом уснул, как провалился, видел длинные сны... Не услышал, когда поднялся и ушел из комнаты Митя. Поразительный мальчик! Заниматься в такой день... Иннокентий Львович прислушивается. Где-то он играет, очень далеко. Хороший резонанс в квартире. Но как не к месту сейчас этот Бетховен! Лучше бы помогал матери. Он пытается дотянуться до стула с одеждой. Под дверью тихонько топают дети, и Иннокентий Львович боится, что они могут распахнуть ее в самый неподходящий момент. Он понимает, что никого здесь это не сконфузит. Простые люди, без лишних тонкостей. Очень симпатичные. Но Иннокентий Львович никогда и вообразить не мог бы, что Митя из такой семьи. Он покрывается холодной испариной, вспоминая свое письмо, его тон, стиль... Каково было это читать бедной Полине Яковлевне... Но меры она приняла. И самые решительные. Нет. Он не жалеет о том, что вмешался в эту историю. Галя Попова – хорошая пианистка. Но... Иннокентий Львович знает этот тип женщины. Она способна испортить жизнь любому, в особенности такому, как Митя. Но в каких словах он все это высказал... "Она из очень простой, неинтеллигентной семьи... она окручивает его, как Элен – Пьера Безухова..." За дверью кто-то шепчется. Надо решаться. Пока он не встанет – никто не войдет в эту комнату, а здесь и холодильник, и зеркало, и платье невесты. Он быстро встает, двумя рывками натягивает брюки и уже спокойно, с облегчением надевает рубаху. – Иннокентий Львович! – приветствует профессора Фима. – Проходите! Мойтесь, брейтесь. Я вам не буду мешать. Он оттаскивает в сторону ящик с картошкой и таз. Фима явно не собирается удаляться, и Иннокентий Львович открывает свой несессер. – Что-то он сегодня не очень, – кивает Фима в сторону, откуда тихо прорываются стенания виолончели. – Сами понимаете, такая обстановка... И музыка какая-то... – Нет-нет. Все хорошо, – успокаивает Фиму профессор. – Это партия из квартета. – А-а... – кивает Фима. Он стоит, заложив большие пальцы рук за бретельки майки Фиме хотелось бы поговорить откровенно. Нормальный человек... И что это Поля задергала всех, будто он граф какой-то? Сам он, что ли, майку не носит? Или шлепанцев не видал? Он профессор, конечно, но такие ученики, как Митька, тоже не каждый день попадаются. А педагогу это плюс для карьеры. Хотя Митька, возможно, и у захудалого учителя играл бы не хуже. Но марка – это тоже большое дело. Не будь Митька учеником Эрви, его бы не послали на конкурс Чайковского. Фима ждет, пока профессор выбреет сложное место под носом, и возобновляет прерванный разговор о музыке. – Как вы думаете, Иннокентий Львович, у него есть шанс занять хоть какое-то место на конкурсе? – Безусловно. Но... – профессор останавливает бритву у виска. – Понимаете, на конкурсах преимущество традиционно отдается московской школе... – Значит, в Москве лучше учат? – с деланным безразличием уточняет Фима. – Ну... Тут не подходят категории: лучше-хуже. По-другому. – Почему же не учить так, как требуется? – Это сложный вопрос... – А я думал: раз его целовал сам Растропович – полдела сделано. – Да. Растропович его оценил очень высоко, а он, вероятно, будет председателем жюри. Но говорят, что будут играть двое учеников Геллера. Очень сильные ребята. Иннокентий Львович рад, что звонок и бурный шум в коридоре оборвали нескладную беседу. А Фима и так уже все понял. Мало того, что мальчик – еврей, так у него еще фирма не такая, как нужно. А все Поля! Говорил же ей: "Что ты Файку повесила на нем, как камень! Пусть Митька поступает туда, где лучше всего. Вези его в Москву, а Файку – в какую-нибудь Астрахань, Саратов!" Да и вообще могла обойтись без консерватории. Что она – концерты давать собиралась? А сопляков учить – хватило бы училища. Нет, подавай ей консерваторию! Без высшего образования ее замуж не возьмут! Стоило биться за высшее образование, чтобы выбрать себе такого сморкача... Фима выходит в переднюю, протягивает жениху руку. Тот встряхивает ее с чувством и вдобавок горячо целует Фиму в щеку. Полю он целует в губы. Отодвигается, смотрит благодарно в ее увлажнившиеся глаза и опять целует, не может удержаться. Можно подумать, что он женится на Поле, а не на Файке. Фиме смешно. Чем он лучше Жоры? Впрочем, нет, Жора, кажется, сам бросил Файку. Ну, все равно. Был еще Яша, или как там его. Красавец рядом с этим. Ей не подошло, что он не академик. А этот – академик! Фима, щурясь, как от кислого, рассматривает без пяти минут зятя. Тощую кадыкастую шею, сонные голубые глаза, незакрывающийся рот под черными усиками. Это он молодец, что додумался отпустить усы. И вообще. На вид дурак, а соображает, как надо. Файка ему раз отказала, другой, третий – с него, как с гуся вода! Он к Поле ходил. Он за Полей ухаживал. Молодец! "Чудный, чудный парень!" "Море симпатии!" – доходит до Фимы шепот соседок. – "Это будет муж, каких мало". Дай Бог. Фима не против. Да, он не похож на Стриженова. Так Файка тоже не Быстрицкая. Фима направляется в комнату вслед за удаляющейся процессией. – Фима! Ты не забыл про картошку, Фима? – Муся плывет ему навстречу, распирая боками коридор. В руках у нее громадный букет белых пионов. – Я почти кончил. Сейчас принесу. – Подожди. Дай мне вазу для цветов. Нет! Лучше трехлитровую банку. Банка крепче стоит, чем ваза. И вообще, зачем пачкать вазу, раз мы повезем эти цветы в загс. Фима покорно плетется в кладовку. То картошка, то банка. Ему уже надоела эта свадьба. Пусть бы уже все было позади. Фиме становится стыдно такого своего настроения. Можно подумать, что у него каждый месяц дочка замуж выходит. Тем более за Файку он таки здорово волновался. Надо же, чтобы девочка удалась с таким носом! Один к одному – его нос! И даже этот крючочек на конце! Да... Но ничего, он неплохо прожил с таким носом – даст Бог, и Файка не хуже проживет. Хитрым всегда лучше живется. Вообще-то он гордится детьми. Даже Изькой. Как в том анекдоте: "Старший у меня врач, такой врач, что поискать, средний у меня портной, но такой портной, что поискать, младший..." Фима ставит перед Мусей пыльную банку и направляется в ванную домывать картошку. Да. Изька у меня таки мишигене. Но такой мишигене, что поискать. И ничего, живет себе, зарабатывает не хуже других. И тоже с носом. Они с Файкой – одно лицо. Как близнецы. А характером совсем разные. Вот Митя с Риной – оба не от мира сего. В кого они такие... беспомощные? Вообще, характером дети не похожи ни на него, ни на Полю. А лицом... Как-то пополам. И главное – Изька с Файкой собрали все самое поганое, что есть в лицах родителей, а Рина с Митей – все самое лучшее. Фима с досадой изучает свое отражение в забрызганном ржавом зеркале. Он пытается подсобрать свой ухмыляющийся рот. Странно, что он никогда прежде не задумывался об этом. Ему хотелось бы с кем-то поговорить о своем открытии, но сейчас не до того. Он сливает воду из таза и тащит на кухню вымытую картошку. "Нет, Поля! – разносится на всю квартиру Мусин баритон. – Оливэ тоже можно испортить, если делать без головы. Если ты дашь в салат синюю картошку, тебе не получится хороший салат. Если ты дашь магазинные огурцы, тебе весь салат будет пахнуть грязной бочкой! А колбаса? Если ты дашь какую попало колбасу, ты увидишь, что у тебя получится, а не салат. И надо знать, как ее нарезать, чтобы людям не попадали куски, как детские кубики!" Уморит она Полю. Фима ставит перед золовкой таз. – Ну, куда вы меня еще пошлете? – Тебя, дорогой мой зять, знаешь куда хорошо посылать? За смертью тебя хорошо посылать! – Муся так хохочет, так оглядывается на присутствующих, будто только что, на глазах у всех, сочинила эту байку. Она не глядя ворочает на сковороде целую гору крошеного лука, и ни один кусочек не падает на плиту. – Что вы столько возитесь? – недоумевает Фима. – Мы же все заказали в кафе! – Кафе! – саркастически крякает Муся. – У них хорошая только водка. Если не нести свое, кушать будет нечего! И надо же что-то приготовить на завтра! Поля нетерпеливо дожидается паузы. – Фима! Я тебя прошу, Фимочка! Не надо мне помогать, у меня хватает помощников. Ты бы лучше сделал мне одолжение и оделся по-человечески. Что ты ходишь перед людьми в этой майке? Пойди, мама, оденься. Весело и резко три раза подряд звенит звонок. – Ну вот, видишь! Я же говорила! – вспыхивает Поля и спешит открывать. Фима не присоединяется к общему движению. Он запирается в спальне и быстро переодевается в приготовленный с вечера наряд. Черный костюм, крахмальная белая сорочка, черный галстук, новые носки с бумажкой... За носки он принимается в последнюю очередь, с трудом перегрызает нитку, скрепляющую их вместе. Красавец! Шум приближается, Фиме слышно каждое слово. Не хочется выходить. Но – надо: Файка вернулась из парикмахерской!.. Скроив праздничную гримасу, Фима распахивает дверь. При виде дочери он испытывает некоторое разочарование. – Ну как, папа? – Хорошо, – кивает Фима и еще показывает большой палец. А на что он, собственно, рассчитывал? Что ей там нос подкоротят? Или вытянут ноги? Они-таки старались сделать ее повыше. Волос, слава Богу, хватило на целую башню. Но как-то от этих кудрей и локонов вид у нее глупее и старше. Ему больше нравилось, как она делает каждый день. С начесом. Впрочем, он ничего в этом не понимает. Может, и хорошо, раз все так хвалят. Ну, Ринка – душа простая. Но сваха тоже восхищается. И Изькина ныкейвочка. – Иннокентий Львович! – не к месту суетится Поля. – Я должна вас познакомить со старшими детьми. Это мой сын Изя, это его жена Бэллочка, это моя дочь Рина... Фима теплеет от приятного злорадства: профессор на Бэлку едва посмотрел, а Риночка, видно, его достала. Даже руку забыл отпустить, растерялся, бедный! Да. Риночка – это Риночка... Жаль, что ей устроили такую скромную свадьбу. И платьице было самое обыкновенное. Кажется, даже не белое. И без всякой фаты. Глупо. Ведь было за что купить. Просто она ничего не просила, а они сами не додумались. Файка другая, Файка все знает. Что платье надо шить в оперном театре, что за фатой надо ехать в Кишинев. Почему Кишинев? Разве в Одессе не лучше толкучка? Ну что ж, посмотрим, что ей нашили в ее оперном Кишиневе. Фима садится на диван между староромановской теткой и отчимом жениха. Как-то он не заметил, когда набралось столько народу. Какой-то старик с орденами протягивает Фиме коробку конфет. "Угощайтесь". "Спасибо" – говорит Фима. Запах жареного мяса становится все плотнее. Рина боится, как бы им не пропиталось платье невесты. Она пошире распахивает окно. С улицы веет липой и машинами. Фаечка сидит на стуле в одной грации. Вид у нее усталый. Конечно. В семь часов они уже стояли под парикмахерской. И Фаечка была такая радостная, свежая, а теперь совсем сникла, и лицо покраснело от жары. Если бы не прическа, она могла бы прилечь на несколько минут. Риночка смотрит на часы. Боже! Как летит время! Она неожиданно теряется, не помнит, что должна делать. – Бэлла! – стучит она пальцем в тонкую перегородку. – По-моему, пора одевать детей! – Дети уже одеты, – откликается вальяжным голосом невестка. – Вам помочь? – Только дверь не открывай широко. Бэлла не отвечает и через минуту уже протискивается в дверь, старательно загораживая своими пышными формами приоткрывшуюся тайну. Запах цветов, зацепленный в гостиной, тянется за нею, как шлейф. – Столько пионов! – восхищается Риночка. Этот запах трогает ее до слез, напоминает что-то давно забытое. Нет, не свадьбу. У нее на свадьбе не было пионов. Вообще было мало цветов. И свадебного платья ей не сшили. Но зато сейчас Рина получит все, чего у нее тогда не было. Фаечка будет самой нарядной невестой в загсе! Риночка с восторженной нежностью оглядывает сестренку. Ее так украшает эта челочка, уложенная набок. А какая милая улыбка! Риночка с детства не может равнодушно смотреть на эту открытую младенческую улыбку. И глазки... Ах! Напрасно Бэлла так сильно их подвела! Риночке кажется, что и брови не стоило красить. Светлые бровки гораздо нежнее. Впрочем, Бэлла лучше знает. – Ну вот. Вы бы без меня еще час возились! Бэлла оглядывает через зеркало дело рук своих. Вполне ничего. Если бы еще эту улыбочку ушить с двух сторон... Она, не удержавшись, прыскает, но сразу же ловко выкручивается: – Там такие споры идут на кухне! От Муси можно умереть! Второй подобной дуры нет на свете, – и Бэлла, уже не стесняясь, хохочет: ей приходят в голову все новые усовершенствования во внешности мужниной сестры. ДАЛЬШЕ >>> наверх