Мы постояли. Рома морщил лоб, придумывал, чем еще меня удивить. И наконец придумал. – Знаешь, что? – склонился он к моему уху и горячо зашептал. – У меня два деньрожденья! – Разве так бывает? – удивилась я. – Бывает! У меня было деньрожденье восьмого июля, а теперь – первого августа! – Это как старый и новый Новый год? – Нет. Это потому, что восьмого июля убили папину старую жену и старых детей. Муне тоже хотелось что-то подобное рассказать, и он очень завидовал Роме. – Когда я еще был большой и ходил на работу... – начал он придумывать на ходу, – у меня тоже... – Подождите меня тут, – вдруг насторожился Ромка, краешек левой брови у него приподнялся, а глаз остро зыркнул куда-то в сторону. – Я сейчас. Сбегаю на разведку! – и исчез за сараями. Мунька тоже забеспокоился, но на разведку не побежал. И я подумала, что не так уж страшно, если я – Ромкина невеста. Ромка смелый. И не совсем рыжий. Мунькиной невестой – вот кем быть действительно стыдно. Губы у Муньки маленькие, как пуговка, и надутые щеки висят с двух сторон, глаза громадные, мокрые – вот-вот разревется. Да еще бант на шее! Нет. Ромка гораздо лучше. Щеки худые, как у мужчины, и рубашка, как у мужчины. – Бежим! За мной! – закричал он нам издали, и мы побежали. Сердце у меня колотилось и металось от волнения. За сараями оказалась целая толпа мальчишек, они топали ногами и махали руками во все стороны. "Сюда!" "Скорее!" "Сейчас!" Ромка держал меня за руку и крался вдоль густо забеленной стены. Он прикладывал палец к губам, а глаза у него были такие отчаянные, что я пересилила свое отвращение и заглянула в серый длинный коридор дворовой уборной. Впервые в жизни. Там не оказалось ничего из тех ужасов, которые я ожидала обнаружить, только из-под обыкновенной двери выползала толстая струя со змеиной головой. – Атас! – крикнул кто-то, и все отпрянули, но напряжение не спадало, что-то еще должно было произойти. Дверь хлопнула, и мимо нас проплыла здоровенная тетка в красном халате. За ней тянулся едкий запах хлорки. Тетка, не оглядываясь, ушла, а мальчишки стали по очереди забегать в уборную, и когда выбегали оттуда, громко смеялись и зажимали себе носы. Потом мы побежали вместе с мальчишками во двор. Тетка уже поднималась на второй этаж по деревянной лестнице, пристроенной к дому снаружи. Мальчишки прыгали на широко раздвинутых ногах и кричали вразнобой: – Тетя – Мотя! Подбери – свои – лохмотья! Ничего другого я не дождалась: тетка себе шла, мальчишки себе кричали. А когда она скрылась за дверью, они собрались в кружок и долго совещались, и щурились, как партизаны. Потом Ромка решительно протопал к своей веранде и громко сказал деду: – Там Мульманша снова... обгадила всю стенку! Дед не успел ничего ответить. – Ты что, дурак ты такой! – набросилась на Ромку тетя Муся. – Люди кушают за столом, а ты говоришь такие вещи! – Оставь, мама, – добродушно перебил ее дядя Даниил. А Ромка совсем не испугался, оглянулся и спросил: – Где моя тарелка? – Ты иди руки сначала помой, – разом обмякла тетя Муся. Меня она усадила между собой и дядей Даниилом. – Что ты будешь кушать, мамуня? – спросила тетя Муся и тут же объявила на весь стол: – Вот вы увидите, у меня она будет кушать! Чьи бы ни были именины, за столом обязательно обсуждали, как я плохо ем. – Селедочку будешь? Я помотала головой. – О, я знаю, что она будет кушать! Она такое еще никогда не пробовала! Правда, мамуня? Она положила на мою тарелку какие-то штучки, похожие на сардельки, но толстые, как шарики, и маленькие. Мне вдруг захотелось проткнуть такой шарик вилкой. Из дырочек вытекли капельки сока, и я их слизнула. Вкус был незнакомый и немного опасный. Но колбаски были маленькие, и казалось, что их нетрудно съесть. – А-а? Видали?! У меня все дети будут кушать! Вот я дам тебе еще луковичку. С луковичкой все получается вкуснее. – Оставь, мама, – вступился за меня дядя Даниил. – Утром лук, днем лук, на ночь лук, – стал он добродушно жаловаться гостям. – Хочешь поцеловать ребенка – и нельзя! От него же за километр пахнет! – Пусть пахнет! – выпрямилась тетя Муся. – И пусть ребенок будет здоровый! Чтоб вы знали: от лука больше пользы, чем от всяких поцелуев. Ромка оглянулся на гостей, затыкал вилкой по селедочнику и стал запихивать себе в рот луковые колечки – прямо так, без хлеба. Щеки у него криво раздулись, жир потек по остренькому раздвоенному подбородку. Он вдруг резко развернулся и уверенным, каким-то бодливым движением бросился на дядю Даниила и стал целовать его в лицо. – Оставь! Китель испачкаешь! – притворно рассердился дядя Даниил. А тетя Муся рассмеялась. И смеялась долго-долго.У нее был совершенно особенный смех. Такой... будто кто-то наступил ей ногой на живот! И все гости смеялись. А старику это так нравилось, что он аж привстал. Он ничего не говорил, а только переводил с одного на другого сияющий взгляд. Я ревниво ждала, когда дойдет очередь моих родителей: не обделит ли он их своей любовью? И с радостью убедилась: нет, не обделил. Всем поровну, всем хватит. Гости пошли танцевать. Старик поднялся и восхищенно смотрел на них. Рот у него приоткрылся, воздух засвистел, заходил туда и обратно. Никто не замечал, что дед плачет. Я подошла к нему сбоку и обняла за ноги. Он прижал меня к себе, засипел тоненько и сильно, долго целовал меня в голову. И я вдруг подумала, что, наверно, когда-то что-то пропустила, не поняла, а он на самом деле мой дедушка, живой и невредимый, а вовсе не погиб на войне. Наверно, он папа моей мамы. А тетя Муся – мамина сестра: вот они обе какие черные, и глаза у обеих голубые, и прически одинаковые: сзади кудри, а надо лбом – высокий, гладкий валик. Только у тети Муси круглей и выше. Тетя Муся, конечно, старшая, поэтому она гораздо больше мамы. Она больше всех! Когда она идет по веранде с блюдом – дом качается и звенят стекла. А дядя Даниил – еще больше. Но он ходит тихо-тихо, как дирижабль. У него воздух под зеленым кителем. Когда он садится, и расстегивает воротничок, и говорит "Уф-ф..." – воздух немножко выходит. И всегда страшно, как бы он по оплошности совсем не сдулся. – Уф-ф, мама, жарко! – Я же тебе говорила, надень рубашку. Но ты же упрямый. А теперь ты согрелся, пропотел... Я не любила, когда дядя Даниил ходил в рубашке. Почему-то сразу становилось заметнее, что голова у него лысая, как розовое яйцо, нос толстый, на виске яма, глаза смотрят по-разному. Правда, в этом растекающемся взгляде было что-то милое, дважды ласковое. А рот у него был небольшой и открывался не до конца, чуть-чуть набок, как будто дядя Даниил стесняется говорить. Мне нравилось слушать о том, как он женился на тете Мусе. Это на всех именинах рассказывала тетя Поля. Начинала с того, как он подошел к забору и долго стоял, ждал, когда тетя Поля обратит на него внимание, а она все хлопотала, нарочно не поднимала на него глаз. – Чужой человек! Только вчера часть вошла в город! Но я же вижу, что он у меня хочет что-то спросить. Я не выдержала и говорю: "Мужчина! Какое у вас ко мне дело?" А он мне отвечает: "Скажите, эта высокая интересная женщина – ваша сестра?" Я говорю: "Да. А что такое?" – "Передайте ей, что, если она не против, я бы с удовольствием на ней женился". Я говорю: "Ничего себе! Разве это так делается? Вы с ней даже словом не успели обменяться! А, может, вы познакомитесь и увидите, что она вам не подходит?" А он говорит: "Я вижу, что она мне подходит. А ухаживать у меня нету времени: наш полк через два дня отправляют дальше". Хорошо. Я иду к Мусе и думаю, что она меня поднимет на смех. А она мне отвечает: "Пойди и скажи ему: ладно, хорошо". Ну? Как вам нравится? – Да-а. – Судьба! – Нет, вы слушайте главное! – перекрыла общий шум тетя Поля. – Вы говорите: судьба. Так я вам еще скажу! Мы туда совершенно случайно попали! Нам нечего было там делать, в Старороманове, мы ехали с эвакуации, и папа решил, что сначала надо заехать на родину. Вот так бывает в жизни. Ты думаешь: это случайность, просто-таки глупость, а это – судьба! – Папа всегда знал, что он делает! – тетя Муся аж сощурилась от справедливости. – Папа всегда делает правильно! – Что я знал! Что я знал! – внезапно огорчился дед. – Я даже с этим домом сделал все наоборот! Если бы я был послушался Макара Васильевича... Макар Васильевич говорил мне, дураку: "Сначала выкупи у нее сарай, а потом будешь его обкладывать и штукатурить". Я ей сделал дом из сарая, а она повысила мне квартплату! – Зато, папа, мы зимой уже жили в тепле и не видели небо через дырки! И никто не простудился! – Это да! – утешился старик. – И давайте не будем говорить о таких вещах, папа, – продолжала тетя Муся. – Люди пришли погулять, повеселиться... – Правильно! – поддержала тетя Поля. – Сейчас мы устроим концерт! Становитесь, дети, в круг! Мы взялись за руки и стали водить хоровод вокруг Ромы. Как на Ромины И-ме-нины Испекли мы Ка-ра-вай... Тетя Поля пела громче всех. Она приседала вместе с нами, вместе с нами становилась на цыпочки. Вот та-а-кой Вы-ши-ны-ы Вместе с нами захлопала в ладоши, да так, что тюкнуло в ушах. Ка-ра-вай! Ка-ра-вай! Ка-во любишь - Вы-би-рай! Рома медленно заговорил, лукаво поглядывая на нас по очереди: Я-лю-блю-ка-неч-но-всех... Мне вдруг стало очень страшно, что он выберет не меня, а кого-нибудь другого. Сердце в груди заметалось, заколотилось от невыносимого ожидания... Но-вот-эту... Больше всех! И он ткнул в меня пальцем, туда, где стучало всего сильнее. Я стала на место Ромы, и хоровод двинулся вокруг меня. Теперь я должна была кого-то выбрать. Лица плыли мимо, сменяли друг друга, и на всех было одно и то же выражение: каждый ждал и надеялся, что я выберу именно его. Это был какой-то сплошной умоляющий взгляд... он винтом потянул меня за собой и вниз... – Ничего-ничего! – тетя Поля подняла меня и отряхнула пыль с платья и трусов. – У нее головка закружилась. Прошло? – Прошло, – кивнула я, не спеша освободиться из ее рук. – Ну что делать? Ее везде укачивает, – пожаловалась мама. – Я уже не говорю о качелях или такси. У нее закружилась голова в "комнате смеха"... – Не беда! – Ничего! Перерастет! – стали успокаивать маму гости. И тут же выдвинули стул и поставили на него Ромку. – Бабушка Маланья! – затараторил он. – Кто ее не знает! В маленькой избушке! Век свой доживает!.. Потом Мунька еле слышно пробубнил "День седьмого ноября". Потом меня заставили рассказать "Сказку о царе Салтане". Она показалась мне длинней, чем всегда. Чтобы не скучать, я думала о своем: не стыдно ли Муньке среди лета читать про седьмое ноября; не обиделась ли тетя Поля за то, что дядя Даниил не ее позвал замуж... Потом все огорчались, что Риночка не может сыграть сонатину Бетховена. – Жалко, что нет пианино, – сокрушалась тетя Поля и оглядывала веранду, будто надеялась его обнаружить где-нибудь в углу. – Она играет – как лауреат! Может, ты хоть споешь "Пионерскую песенку"? Риночка замотала головой. А на стул, вырываясь из рук тети Поли, полез Митенька, и Тамара-самуила заранее прикрыла губы рукой. Рот у Митеньки был еще меньше, чем у Муньки, а щеки надутые, как пузо. – "Мужичок-с-ноготок" – объявила за него тетя Поля. На! Дё! Зи! По! Я! И! Вы! Си! Ро!.. Жу! Ма... Женщины стали собирать тарелки, чтобы незаметно отсмеяться в сторонке. – Ничего, – сказала тетя Поля, когда он, наконец, закончил. – Вот я на будущий год куплю Фаечке скрипку, а Митеньке – велиончель. У меня будет форменная филармония! – Ты, Ойстрах! – дядя Фима потянул Митеньку за треугольный гребешок на макушке. – Будешь играть на велиончель? – Н-не, – терпеливо прокряхтел Митенька. – Ну, все! Концерт окончен! Где же твое "полено", Муся? Мне уже надоело слышать про "полено"! Я уже хочу его видеть! – Подожди, Фима, – вмешалась тетя Поля. – Люди только что поели, надо отдохнуть. Пойди приляг пока. Мы сейчас чай поставим. – А что такое "полено"? – не удержалась я. Вообще-то я избегала обращаться к тетиполиному дяде Фиме. Меня пугал его пристальный взгляд. Прямо в глаза. Так не смотрят на маленьких девочек. – Ты не знаешь, что такое полено? Это такое, как папа печку топит. Сейчас мы заставим тебя его скушать. Веранда опустела. Тетя Муся с дядей Даниилом ушли в погреб, а гости разбрелись кто куда. Я знала, что мама сидит в комнате со старухой. И говорят, конечно, о Митеньке. Старуха волнуется, что он до сих пор толком не разговаривает. "Она его, наверно, повредила! Я же ей говорила: Поля, или иди к врачу – или рожай, а сама не трогай. Но она подружек послушалась, дала им парить себя утюгом..." Я решила, что пойду к папе. Там тоже было все известно заранее. Сидят в комнате Самуила, курят, курят и говорят про войну. Мужчины всегда про войну. Я этого не любила, но мне захотелось посмотреть на чашки. Они стояли на буфете, очень красивые, с царицами и всадниками. Да и Ромка с Мунькой вроде бы отправились туда. Чесать дяде Фиме спину. Я разделила руками плюшевые портьеры и заглянула. Мальчишек там не оказалось, но дядя Фима – да, лежал на диване. А рядом с ним сидел папа. Папа поманил меня и показал на свое колено. Я села. А они продолжали говорить о своем. – Она была русская. – Дядя Фима мечтательно перевернулся на спину. – Если бы не война, я мог бы только мечтать о такой женщине. Даже интереснее, чем Тамара-самуила! Высокая. Блондинка. Моей Поли рядом с ней было бы не видно... Но ты же понимаешь... Поля мне такие письма писала... Потом – дети. Оставить Риночку без отца... А Изька точно стал бы бандитом. Он и так бандит высшей марки. Пусть уже кончит как-нибудь семь классов, будем учить его ремеслу. Да. Так я не об этом. Понимаешь, я ее не обманывал. Я ей сразу сказал, что семью не оставлю. Он смотрел в потолок и улыбался. Я тоже посмотрела туда, но там ничего не было. – Она говорила, что хочет от меня ребенка, чтобы он был похож на меня, но я на это не пошел. Если бы еще ребенок родился, я бы уже точно не выдержал. Ты бы видел ее! Я с недоумением рассматривала бледное лицо дяди Фимы и радовалась, что у той необыкновенной женщины не родился ребенок с таким большим тонким носом и наглыми, как у уличного мальчишки, глазищами. И еще этот чубчик, зачесанный набок... – Я сам после госпиталя попросился в другую часть... – Конечно, ты благородно поступил, – похвалил папа. – Это мало кто был на такое способен. Не каждый хотел считаться, что есть жена, дети... – Да как тебе сказать... – дядя Фима мелко наморщил половину лба. – Тут многие и ошиблись. Это пока женщина одинокая, она не смотрит, что ты ее ниже на полголовы во всех отношениях. Когда она с тобой два-три года поживет, постирает твои носки, она начинает обижаться, что ты храпишь, зубы ковыряешь... Он добавил что-то по-еврейски, и папа так и покраснел, так и подавился от смеха. – Зачем далеко искать? – продолжал дядя Фима, не давая папе досмеяться. – Тамара-самуила... – Я-таки никогда не понимал, как это она вышла за него. – Что ты не понимаешь? На фронте он был – герой! Король! – Кто? Самуил?? – не поверил папа. – Ну да! Он же был классный сапер! Его посылали на самые ответственные места. Ты что думаешь: он свои награды на толкучке купил? У него же руки – как... каменные! И это все – дед. Дед его с детства муштровал. Он бы мог быть хирургом. Ты видел когда-нибудь, как он без линейки рисует свой бордюр? – Вообще у них у всех способные руки, – сказал папа. – Да-а. Причем к любой работе. Вот это все делала моя Поля. – Дядя Фима, не глядя, ткнул пальцем в сторону стены, обвешанной большими и маленькими тарелками. – Она уже фотокерамику делает лучше, чем я. Папа спустил меня на пол и пошел рассматривать тарелки. Точно такие же висели у тети Муси над кроватями. Изя и Миша. Риночка с косой через плечо. Фаечка с тремя бантами и длинной, как веревка, улыбкой. Риночка за пианино... Я подумала, что у себя дома повесила бы только Риночку. И то если ее разукрасить. Что мне действительно нравилось – так это черные птицы. – А этих птиц тоже сделала ваша тетя Поля? – Нет. Это Тамара-самуила из Германии привезла. Ромка! Мунька! – вдруг рявкнул он. Я тоже заметила, как двинулась бордовая портьера. – Что вы там прячетесь, дезертиры? Ну-ка! Мальчики выскочили, затопали к нему по-военному, с рукой у виска. – Давай с нами! – чиркнул на меня коричневыми глазами Ромка. – Он на Первое мая заплатил мне целый рубль! Я постояла, посмотрела, как мальчишки чешут дяде Фиме спину, но коснуться его не решилась. Он противно кряхтел: – Левее-левее... Ото-то-то-то! Правее-правее... Ото-то-то-то! В комнате стояла густая красная темнота. Абажур под потолком светил совсем скучно... Он дал им серебряные монетки, а рубля не дал. Я решила вернуться на веранду. Там оказалось намного светлее, но зато было видно, как совсем почернел ночной воздух и надавил на все стекла – вот-вот хрустнут, и чернота хлынет в дом, как чернила. Белесые бабочки суетливо грелись у голой лампы, пачкая ее серебристой пудрой. Женщины что-то резали и разливали на тетимусином столе. Тетя Муся сильно терла полотенцем цветастый громадный чайник. Груди ее тряслись, как два мяча за пазухой, и слова подпрыгивали им в такт. – Пусть себе будет здоровый и счастливый, мне до него нет никакого дела. – Такой дурак! – закачалась старая Полуйка. – Я встретила в городе Бетю, так она мне прямо сказала: "С тех пор, как он развелся с Мусей, он еще ни разу не ел хорошего обеда". Так ему и надо, раз не умел ценить. Я поняла, что говорят об инженере. Я знала, что когда-то давно-давно было такое время – "довойна". И там у тети Муси остался какой-то "инженер". – А что такое? – с подчеркнутым безразличием повела широкими плечами тетя Муся. – Значит, человеку не важно иметь хороший обед. Может, ему диплом лучше, чем хороший обед. Я что – имею к нему претензии? Он сам по себе, я сама по себе. Что у меня – не с кем слово сказать? Или я одинокая? Или моих детей некому кормить? И все загомонили: – Такой муж! – Такой Даниил! – Это золото, а не человек! – Если бы не ранение, он был бы даже внешне интереснее в сто раз! – Ранение? – ревниво перебила тетя Муся. – Чтоб вы знали, что мне этот глаз, что не видит, дороже, чем Яша вместе со своими здоровыми глазами и дипломами! Был бы он на коленях передо мной просился назад, я бы не поменяла его на Данечкину на эту дырку, что у него на лбу! Женщины согласно закивали и гуськом двинулись к столу с посудой и пирогами. – Идемте чай пить! – позвала тетя Муся и постучала пальцем по стеклу. Маленькие оранжевые огоньки задвигались в темноте ночи и потянулись к двери веранды. Запахло папиросным дымом. Затопали по ступеням ботинки. – Какая чудная погода! Тетя Муся подтянула меня за подмышки и усадила рядом с Ромкой и Мунькой. – Налить вам сначала компотик? – Мне полено! – потребовал Ромка. – А где полено? – не поняла я. – Да вот же! – Ромка ткнул пальцем в кусок желтого пирога на моей тарелке. Я была разочарована, но на всякий случай надкусила свою порцию. Это было очень сладко и жирно, обыкновенный торт, только как-то хитро скрученный. Я держала его за щекой и не решалась ни проглотить, ни выплюнуть. – Какая прелесть! – восхищались все за столом. – Только Муся способна сделать такое! – перекрикивала всех Тамара-полуйкина. – Мусенька! Умоляю вас: дайте мне рецепт! Если вы не скрываете. – Чего мне скрывать? – расцвела тетя Муся. – Что мне – хуже будет, если вы тоже спечете такое? Мне только лучше! Я приду к вам и буду кушать у вас "полено"! И она стала рассказывать, как делается "полено", и все сошлись на том, что это страшная возня. – А ну-ка, доедай! – раздалось над моей головой. – У нас не оставляют! – Тетя Тамара тоже не доела, – прошамкала я залепленным ртом. – Тетя Тамара – совсем другое дело! – развеселилась тетя Муся. – Видишь: у нее уже полный животик, туда больше не влезает. Я посмотрела и вздрогнула от отвращения. Тамара-самуила как раз поднялась из-за стола, чтобы пойти танцевать с дядей Фимой. Круглый живот ее сильно выступал вперед, так что даже юбка спереди получалась короче, чем сзади. Дядя Фима положил ей руку на толстый бок, а она свою положила ему на плечо. Две другие руки, сцепленные наподобие носа корабля, они выставили далеко в сторону и так двинулись, поплыли по веранде витками... Ти-и-хо кати-и-л Свои-во-о-ды Аму-у-р... Дядя Фима смотрел ей прямо в лицо светящимися от бесстыдства серыми глазами. А она опустила веки, старательно и строго напрягла губы, будто отстраняясь от дяди Фимы этими вишневыми губами. Высокая прическа мелкими крутыми волнами громоздилась надо лбом. И мрачное черное платье с туманными цветами, взвиваясь, становилось прозрачным, и широкое кружево просвечивало из-под него. Во всем этом было что-то очень неправильное, и я поискала глазами тетю Полю. Оказалось, что она танцует с моим папой. Они танцевали правильно: тетя Поля смотрела серьезно вбок, а папа вперед, поверх ее головы. Точно так же танцевала моя мама с дядей Даниилом. У мамы тоже противно торчал живот, и тоже затягивало кверху юбку. Еще хуже выглядела тетя Муся: будто громадный глобус был спрятан у нее под платьем и не давал маленькому Сущику приблизиться к ней, достать рукой до ее широкой талии. Сущик уважительно поддерживал тяжелый локоть тети Муси. А страшнее всех казалась старая Полуйка, она даже сесть ровно не могла, откинулась на спинку стула и обмахивалась газетой то слева, то справа. Видно, Полуйка съела больше всех. Водянка, – думает старик. – Кто знает, доживет ли Полуйка до следующего года. Кто знает, что вообще будет в следующем году... Может, и его уже не будет. И его старухи. Он бы только хотел увидеть молодняк, этих цыплят, которые вот-вот должны проклюнуться. Еще двое внуков! И третий, Симин, тоже ему будет почти как внук. Сима ему тоже не чужая. А если, даст Бог, еще и детей поженят, тогда уж совсем станут родственниками. Он хотел бы это увидеть своими глазами. Вот будет парочка! Но до этого он уж точно не доживет. Он мог бы еще продержаться до Риночкиной свадьбы. Риночка не засидится, такая голубка милая! Фаечка хуже. И надо же, чтобы так не повезло: взяла от отца и от матери самое плохое. Глаза, как у Поли, маленькие, а нос отцовский, Фимкин нос. Ну и ничего. Даст Бог, и с этим носом хорошо успеет. Все устроятся в жизни. Вот Митенька его волнует. Конечно, разговаривать он будет не хуже других... Его бы учить потихоньку ремеслу, так ведь Поля точно не даст ребенку покоя, заставит его кончать десять классов. И еще придумала виолончель. Зачем виолончель, почему виолончель? Скрипочка – это еще ничего. Пусть бы даже все играли на скрипочках. Стали бы в рядок... Напрасно он столько пил. Хоть бы обошлось. А то еще умрет первого августа, и ребенку снова перенесут рожденье. Старик горестно качает головой. Нет, он за жизнь не держится. Но так хочется заглянуть вперед, в завтрашний день... Старик ищет локтями пустое место на столе, сжимает ладонями лоб. И кажется, что ему уже все известно про завтрашний день. Как старуха наденет платье, возьмет мужнину клюку и отведет Мишу к урологу, и с этого дня он перестанет мочить постель. Как придет письмо из Нью-Йорка от старших братьев старика, о которых он сорок лет ничего не слыхал и поминал на судный день с покойниками. И вскоре они приедут все трое, моложавые и бодренькие. С подарками, с полным приданым для новорожденных внуков. Тетя Муся закатит пир, о котором они долго будут рассказывать у себя в Америке: и колбаски, и полено, и начиненный гусь, и синенькие по особому рецепту, и новый салат, которого еще никто не делал – "оливэ"... Всего не перечислишь. И это при том, что помочь ей будет некому и настроение будет самое неподходящее: с Тамарой-самуила при родах случится инсульт. Муся заберет ее мальчика из роддома, благо молока ее хватило бы и на четверых. А сил хватит и на пеленки, и на морсы для Тамары, и на прием дорогих гостей. Старички сходят в больницу к Тамаре. И долго будут рассказывать у себя в Америке о том, какая это была плохая больница и какая красавица была покойная Тамара. Тамара умрет через день после их посещения, и они закажут ей венок из живых цветов. Мальчика Тамары назовут в ее честь Тимуром, а тетимусину дочку – Аделиной, в честь возлюбленной Фанфана-Тюльпана. Будет она беленькая и голубоглазая, совсем не похожая на прекрасную цыганку. Но имя Аделина, массивное и без талии, подойдет ей куда больше, чем Джине Лоллобриджиде. Что еще успеет увидеть старик... Фаечке купят скрипку, Митеньке – виолончель. Их обоих отдадут в музыкальную школу. Риночка же бросит музыку. Она поступит в гидромелиоративный техникум и там познакомится со своим будущим мужем. Абрама Полуйко посадят в тюрьму на восемь лет. А у Симы родится девочка – и все будут говорить, что она еще лучше, чем старшая. Мы долго прощались на пороге. Потом все двинулись вниз, по лестнице, в пугающую темноту. – Ты чего дрожишь? – спросил папа и взял меня за руку. Ночь вблизи оказалась такой же прозрачной и многоцветной, как платье Тамары. Город за калиткой спал. Машины уже не ездили, и мы в тишине пошли прямо по середине мостовой. Темная зелень деревьев растворялась высоко в черном небе. Возле старого каштана меня вырвало. Все стояли поодаль и смотрели. А Митенька подошел совсем близко и даже присел, чтобы лучше видеть. – Ничего-ничего, – повторяла мама. – Все было свежее, хорошее. Просто она переела. – Не надо было заставлять ребенка есть через силу, – сказал дядя Фима, и я впервые увидела в нем сочувствие взрослого. – Ты не знаешь мою сестру, как она на это смотрит, – подосадовала тетя Поля. – Скажи ей что-то – так она обидится. Я вообще противник домашней колбасы! – Муся любит возиться, – примирительно прошамкала старая Полуйка. – Просто у нее нет других забот, – вздохнула тетя Поля. – Если бы она отработала день, как я, ей бы уже не захотелось возиться с "поленом". По-моему, магазинный торт даже лучше, правда, Симочка? – тетя Поля взяла маму под руку. Мы как раз подошли к перекрестку, где они сворачиивали к своему дому. – Может, зайдете к нам хоть на минуточку? Вы никогда у нас не бываете. – Н-нет, Поленька, мы бы с удовольствием, но, видите, ребенок устал. – Зайдите, зайдите! – заканючили Риночка и Фаечка. И даже Изя что-то пробубнил. Я очень боялась, что родители согласятся. Ромка такие ужасы рассказывал об их доме! Будто там среди комнаты – колодец, а за красной занавеской – мертвецы. Полуйки тоже не захотели к ним идти. Видно, обиделись на дядю Фиму: когда он ушел далеко, Полуйка стал его ругать. – Как вам нравится! Нашелся мне честный! Весь вечер он мне намекал про "гешефты"! Фима думает, что его покойники – это не гешефты! Все у него шахер-махеры, а у самого полный дом покойников без квитанций! Я слушала и заходилась от ужаса: вот в какое место меня хотели зазвать! Я старалась не думать об этом, но как было не думать? Несчастные Фаечка с Митенькой, бедная Риночка – что с ними сейчас? Как они ложатся спать в таком страшном месте... И все мерещилась детская кроватка, затертая среди гробов. Мы шли вверх по бульвару. Папа взял меня на руки и сказал: "Попробуй заснуть". Я зажмурила глаза. Спать не хотелось. Папины шаги были равномерны, и казалось, что так нам теперь идти, идти – и никогда не дойти до дому. Вдруг я почувствовала, что у меня есть душа, что душа эта держится в теле не крепко и рвется к черному небу, как воздушный шарик на короткой ниточке. Я испугалась и зацарапала по папиному пиджаку, а папа будто понял что-то и сильнее прижал меня к себе. ДАЛЬШЕ >>> наверх