Надо сказать, что Наталья Тарасовна, принимая Катю на работу, просчиталась и не раз упрекала ни в чем не повинную Дину Львовну. Катя оказалось неблагодарной. На первый взгляд она идеально вписывалась в Наталкин приют для ущербных. Катя хромала, а это давало возможность дружному коллективу проявлять свою чуткость. Наталья Тарасовна так и сказала Кате при первой встрече: "С нами не пропадешь! У нас уже есть один мальчик-инвалид. Горбатенький. Мы ему коляску выбили, инвалидную машину... И любим его. Потому, что он – оптимист". В пользу Кати было и то, что она завалила экзамены на скульптурный факультет, а, значит, не должна была много о себе мнить. Наталка не стала говорить Кате, что, дескать, все у нее впереди, что валят на экзаменах и самых талантливых... Она утешила Катю в свойственной ей манере: "Ничего, у нас коллектив квалифицированный! Натаскаем не хуже любого института! Я взяла троих без диплома, и они прекрасно теперь работают. В нашем деле быть слишком грамотным тоже вредно. Вот возьми Иванова: хороший скульптор, ничего не скажешь. Но если за ним не присматривать, он тебе вместо пищалок резиновых памятников понаделает!" О третьем Катином дефекте она упомянула в завуалированной форме, уверенная, что та ее поймет: "Коллектив у нас интернациональный и все нации – равны!" Так вот, Катя оказалась неблагодарной и при всех своих трех дефектах не только не бегала мыть директрисе окна – этого никто от нее и не ждал, – но она еще и перечила дерзко при всех. А, главное, куклы у нее были сплошь дурнушки. – Ты красивая – и куклы у тебя должны быть красивые! – грохотала прокуренным басом Наталка и била толстой рукой по столу. – Вот ты в зеркало на себя посмотри! Разве у тебя такие уши? Пока не уменьшишь эти лопухи – я разрешения на формовку не дам! Прохожие задерживались у окон, заинтересованные доносящимся оттуда бредом. – Сказано: ноги должны быть прямо с туфлями! Значит – исполняй! Голос гремел, будто били по цинковому тазу. Второй голос, тоненький, звенел, будто стучали ложечкой по блюдцу – но тоже с напором, неуступчиво. – Как же ее купать в туфлях?! Как же ее в туфлях спать укладывать? Или такое: – Посмотри! Посмотри! Она же у тебя жалкая! Она же у тебя обиженная! А наша цель – воспитывать здоровых, жизнерадостных людей! – А хоть бы и жалкая! Ребенку полезно жалеть! Между прочим, я считаю, что какая-нибудь жизнерадостная красотка может подавлять детскую психику! От таких разговоров Наталке становилось почти дурно. Она называла их бранным словом "философия" и всячески пресекала. Главный инженер из своего угла делал Кате увещевающие знаки: дескать, что же ты нас подводишь, нас, к которым Наталья Тарасовна так хорошо относится! Со всем тем Наталка не увольняла Катю, хотя давно уже без всяких угрызений совести рассталась с оптимистом-горбуном и двумя бездипломницами. Она сама не могла понять, что же ее останавливает. Во всяком случае, не то, что Катиных уродцев регулярно утверждали в Художественном совете – и даже с успехом. Здесь ей все было ясно: Анна Даниловна, взявшая девчонку под свое крылышко, оказывает давление на Совет. Причем нисколько не таясь. Сначала идет, на полкоридора раскрыв Кате объятья – а потом на заседании, как ни в чем не бывало, доказывает, что Катины куклы "очаровательны", что они "живые и вступают с вами в общение!" Но и это еще не все! Мало было Анне Даниловне персональной пепельницы – она завела вдобавок моду сажать свою любимицу за стол Совета, на пустующее место Фроловой, ушедшей в декрет! И во время заседаний непрерывно шепталась с нею. А сверх того – принуждала иногда высказывать свое мнение во всеуслышанье. Первая крупная ссора произошла как раз на Совете. Из-за чужой тряпичной куклы. Наталка не только находила ее несуразной – она вообще не понимала, зачем возвращаться к тряпичным куклам, от которых, слава Богу, давно избавились. "Может, еще вернуться к фарфоровым головам?!" – язвила Наталка, ощущая поддержку Совета. И тут Анна Даниловна дала слово Кате. И стеснительная от природы Катя сначала отнекивалась и заикалась, а затем выдала целую речь. Дескать, современные пластмассовые куклы наносят детям страшный вред: их можно пачкать, ронять, бросать как попало, и поэтому дети не приучаются быть осторожными, не боятся непоправимых последствий. Что это одна из причин ужесточения нравов, о котором говорят педагоги. Что пластмассовые куклы – холодные, их неуютно держать на руках, отчего в детях не стимулируется родительский инстинкт. И все это – дрожащим голосом... Тут все начали переглядываться, по очереди прижимать к себе эту самую куклу и приводить примеры из собственного детства... Энергичная молодежь Анны Даниловны поднажала, и кукла прошла. В перерыве Дина Львовна слышала, как Наталка просила у секретарши валидол и несколько раз повторила: "Я подобрала ее на улице, а она мне в душу наплевала!" По правде говоря, и Дину Львовну порой смущали высказывания ее "воспитанницы". Однажды она показала Кате замечательно красивую куклу, занявшую первое место на конкурсе. Катя долго мялась, а потом понесла какую-то муть. У хорошей, мол, куклы есть душа, а у этой нет души. А потом вдруг развеселилась и брякнула, не понижая голоса, что такая куколка далеко пойдет по партийной линии и что вот она уже и ручку протянула для рукопожатия... Дина Львовна страшно испугалась, даже в коридор выглянула проверить, нет ли посторонних. Как раз в то время племянник, которого она в свои "агитаторские" годы называла сыном (кстати, он действительно стал известным математиком), подписался под каким-то протестом и остался без работы. Опасливо стреляя глазами, Дина Львовна просипела в ухо Кати, что если та скажет что-нибудь подобное при своей начальнице, то не только потеряет работу, но и дождется неприятностей вроде обыска. А также бросит тень на людей, которые всячески поддерживают ее: Анну Даниловну и прочих. "Ты не представляешь себе, на что способны подобные люди!" Катя полагала, что Дина Львовна несколько преувеличивает масштабы Наталкиной подлости. То есть мелкие подлости, конечно, были. Взять хотя бы то, что Наталка умышленно пристраивала Катиных кукол на самые захудалые фабрики, где их уродовали до неузнаваемости. Когда Катя увидела свою первую куклу, исполненную в мылистом полиэтилене, с толстыми черными бровями и красными ноздрями, она расплакалась при всем Совете. И все же Катя считала, что это делается не назло, а из искреннего неприятия ее работ. Она даже жалела Наталку, понимая, как раздражает ее. Старалась поменьше с ней спорить, даже слушалась, где возможно. Уменьшала уши, укорачивала ноги, прибавляла "оптимизма"... Иногда она думала, что родители правы. Что глупо столько работать и столько нервничать ради такой крошечной зарплаты. Но дело-то было вовсе не в зарплате! И даже не в людях, с которыми Кате было так хорошо. А в самом ритме этой жизни. Ехать утром на трамвае. Нетерпеливо считать остановки. Переходить площадь, издали поглядывая в окошко: кто там сегодня есть? Входить в комнату, в этот густой запах – старого дома, свежего пластилина, гипса, лака. Кое-как пристроив на вешалке пальто, бежать к своему столу, где ждет тебя, смотрит прямо в лицо маленькое существо, которому не терпится стать красивым, гладким, прочным, а главное – проявить свою душу, свой норов... Господи, а увидеть свою куклу на прилавке в магазине! На улице, в руках у чужого ребенка! Да Катя готова была работать и вовсе бесплатно! Собственно, к этому она и пришла: начала параллельно двух кукол. Одна, законная, лежала открыто на столе, вторая ютилась в выдвижном ящике. Ее Катя лепила, пока Наталка "задерживалась в главке" или "выезжала в министерство". Работа шла легко и быстро. Катя сама перевела куколку в гипс. Это немного задело самолюбие формовщиков, но ябедничать на нее, разумеется, никто не пошел – тем более что Катина затея никак не мешала им задумчиво смотреть в окно или дремать с открытыми глазами. Модельерша Фира, вообще-то большая трусиха, сшила тайком одежку. Уж очень он ей понравился – Катин "Маленький принц". Впервые Катя показала его на республиканском семинаре. Она надеялась, что при большом стечении посторонних Наталка не станет устраивать скандал. Не захочет показать, что видит куклу впервые. Тем более, если куклу примут хорошо. Но Катя ошиблась. Наталка чуть голос не сорвала, когда увидела "Маленького принца". – А это еще что такое?! – грохнула она. – Откуда этот чахоточный?! Куколка, стройненькая, хрупкая, стояла среди стола, протянув к Наталке беленькие ручки и глядя на нее снизу вверх с грустным недоумением... Далее последовала баталия, какой не помнили и самые старые сотрудники. Наталка потребовала отклонить игрушку и обязательно записать в протоколе, что она упадочная и вредная по духу. – Вы хотели бы иметь такого внука?! – кричала она через стол Анне Даниловне. Тут все впервые услышали, что и Анна Даниловна может кричать. – Да! Очень бы хотела! – при этом мешочки у ее рта запрыгали от возмущения. Вот тогда-то Юлия Юрьевна, как-то очень мило усадив куколку на своей ладони, сказала: "У нас в Москве..." – но об этом уже упоминалось в начале повествования. По дороге на вокзал Катя размечталась, как ребенок. Ослепительные картины теснили одна другую. Уже слышалось громкое "ура", обещанное Юлией Юрьевной. Представлялись интеллигентные, тонкие лица людей, которых она знала только понаслышке, по работам. Замирало сердце при мысли о том, что люди эти поймут ее и примут, как свою. Она едва подавляла улыбку, воображая себе, как, оттиснутая куда-то на край, одинокая, никому не нужная Наталка отводит от нее свой обиженный, завистливый взгляд. Катя мысленно бродила по залам Эрмитажа под руку с Анной Даниловной, слушала ее тихий рокочущий голосок, сама говорила ей что-нибудь толковое, оригинальное... Но еще лучше было представлять себе, как она с Анной Даниловной поселится в одном номере гостиницы, будет сидеть с ней допоздна при лампе, пить чай, готовить для нее замысловатые бутерброды. Катя знала, что нигде люди не сближаются так легко, как в гостинице и в купе поезда. Она рассчитывала приехать на вокзал пораньше, чтобы помочь Анне Даниловне устроиться, уложить ее вещи, принести постель. У зоопарка такси попало в пробку, а потом еще раз, на площади Победы. И когда Катя открыла дверь купе, оказалась, что все четыре ее спутницы уже устроились наилучшим образом. Не было никаких следов недавнего конфликта. Командировочный с верхней полки как раз перебирался в соседнее купе. Все – кроме, разумеется, Дины Львовны – вовсю курили. Анна Даниловна обучала Юлию Юрьевну раскладывать какой-то несложный пасьянс. Кате она кивнула очень приветливо, но коротко, продолжая бормотать: "На бубнового туза кладут бубновую семерку, потом бубновую восьмерку и так до дамы..." Забросив на верхнюю полку свою сумку и пальто, Катя вышла в коридор. За окном сменяли друг друга пустые поля серого снега и унылые стенки голых деревьев, заслоняющих горизонт. Из-за двери купе доносился недовольный голос Анны Даниловны. "Ну ладно... Что-то у меня сегодня не получается... Тут наверху должны лечь четыре дамы... Я вам в гостинице покажу..." Катя сходила в купе за журналом, втайне надеясь, что ее попытаются задержать. Но Анна Даниловна лишь вежливо поинтересовалась, что она читает, и одобрительно кивнула вслед, услышав название пьесы Ионеско. "Носорог"… В коридоре, на откидном стульчике… Казалось, и этой пьесе, и этому серому дню не будет конца. Когда старухи засобирались обедать, Катя отчего-то вдруг смутилась и вместо того, чтобы достать приготовленную матерью еду, отправилась в вагон-ресторан. В ресторане было почти пусто, и некоторое время Катя скрашивала одиночество говорливой официантки. Вернувшись к своему откидному стульчику, Катя обнаружила, что читать уже темно. В негустых сумерках начали загораться первые блеклые огоньки, от вида которых стало совсем неприютно. Стекла пахли пылью, дуло в лоб. В купе то ли снова собирались есть, то ли не прекращали. Дымился в граненых стаканах кофе. Катю пригласили за стол, но она сказала, что уже поела и очень хочет спать. Ее не стали уговаривать. Она взобралась на свою полку – и действительно заснула. А то бы знала, что старухи вовсе не забыли о ней. Например, Юлия Юрьевна спросила, не мешает ли ей папиросный дым. На это Дина Львовна ответила, что Катенька – человек воспитанный и никогда не созналась бы, даже если бы дым ей мешал. Анна Даниловна согласно кивнула, а Наталка крякнула не то одобрительно, не то с иронией. – Молодость! – позавидовала Юлия Юрьевна. – Не успела лечь – и уже спит. А какая она все-таки прелесть! Эти глаза, эти локоны медные! Ей надо сделать куклу такую же, как она сама! – Ну вот! А я о чем же? Я же от нее этого требую уже два года! – прохрипела Наталка и вдруг добавила с неожиданной симпатией: – А она мне говорит, что это будет слащавая кукла! Все умиленно посмеялись. – Возьмите Гаврилову, – продолжала Наталка. – Я от нее и не требую! Что с нее возьмешь? Какая она сама редька прошлогодняя – такие и куклы! Или Разгон. Все от него без ума, а я вот не боюсь сказать: куклам его не хватает... приятности! – Ну... – перебила Юлия Юрьевна. – Вы, значит, Разгона не видели! Он просто красавец! Характер у него паршивый – это точно. И у кукол такой же, тут вы правы. Он на прошлом совете куклу показал... Вот такую, сантиметров пятьдесят. Форма – потрясающая! Но это же настоящая бандитка! Вот сейчас она влезет в песочник и у всех детей игрушки заберет! – Мне лично больше нравится Баранников, а еще больше – Эльберт, – продолжала Наталка. – У него куклы без вывертов, но такие симпатичные, такие приятные, как он сам! – Да, – подхватила Дина Львовна. – Эльберт – это море обаяния, и куклы его тоже, хотя Анна Даниловна, наверное, со мной не согласна. – Как сказать… – сощурилась на кончик своей папиросы Анна Даниловна. – Его вещи не в моем вкусе. Но по-своему – они вполне теплые, достойные... – Культурный художник, – поддержала Юлия Юрьевна. – Но форма у него, по сравнению с Разгоном, простовата. И образы немножко однотипны. Слишком быстро он их штампует. – Как по мне, – сказала Наталка с мечтательным удовольствием, – разогнать бы всю мою лавочку и взять вместо них одного Эльберта. – А зачем ему это? – беззлобно удивилась Анна Даниловна. – Он и без посторонней помощи прекрасно продает свои игрушки! – И то правда, – согласилась Наталка. – Он человек практичный. Знает, как с кем поговорить. И не жадный. Не то что Разгон, который два года судится с комбинатом из-за ста рублей. Эльберт знает, что иногда выгоднее потерять, и не боится отблагодарить кого надо. Это у него национальное. Бедная Дина Львовна не знала, чувствовать себя обиженной или польщенной. Лицо ее пошло нервными пятнами. – К вашему сведению, – сказала Юлия Юрьевна, – Разгон тоже еврей. А что до их практичности... Есть, конечно, множество практичных, деловых, хорошо приспособленных к жизни. Но я вам скажу по личному опыту: таких беспомощных и неприспособленных, какие бывают евреи, я тоже не встречала. У меня первый муж был еврей. Прекрасный человек! Но с ним невозможно было жить! В быту бестолковый, людей боится! Любая мелочь для него проблема. Не дай бог послать его за какой-нибудь справкой – он разрыв сердца получит! Или там слесаря вызвать на дом. Ка-а-ак! Он же может что-нибудь потребовать! Он же будет по дому ходить! Он же... Лучше месяцами кран обматывать тряпочкой. – Она вдруг рассмеялась. – Как-то у него нога разболелась. И все хуже и хуже. Воспаление какое-то на ступне. Совсем уже ходить не может, а к врачу идти боится: вдруг ему скажут, что это рак. Не знаю, что мне вдруг пришло в голову... взяла его сапог и перевернула. И что же! Оттуда вылетает здоровенный гвоздь! Вот такой! Ну скажите: как можно было месяц ходить и не замечать этого?! И ведь не дурак, не умственно отсталый! Кандидат наук, образованнейший человек! На работе его боготворили, а я такого могла бы о нем порассказать... Я его очень любила! Но не выдержала. Мне в жизни необходима защита, опора! – вдруг отрезала Юлия Юрьевна своим решительным мужским голосом. И все взглянули на нее с тайным недоумением. Опустевшие стаканы дребезжали в подстаканниках, ездили по полочке туда-сюда. Темнота за окном становилась все гуще и равномернее. – Э-э… – неожиданно вскинулась Анна Даниловна. – Мой был русский – и точно такой же! Ни гвоздь забить, ни вкрутить лампочку. Я в семье и за женщину была, и за мужчину. Ни о чем не думал. Хуже ребенка! Есть позовешь – сядет, поест. Сам никогда не возьмет себе. Иногда, бывало, уеду по делам на целый день, вернусь к ночи усталая, замерзшая, а он сидит голодный, радуется, как ребенок, что я ему сейчас чай вскипячу, на стол поставлю... И ведь не работал! Не по своей вине, конечно. Это его трагедия была... В свое время он был очень известным архитектором. Строил храмы, колокольни. В провинции по большей части. Он очень тонко чувствовал пейзаж! Кажется, вот уж неказистый ландшафт! А он поставит какую-нибудь колокольню на пригорочке, церковку над озерцом... И такое очарование! Будто все это он сам придумал: и горизонт, и небо... А церковка эта – завершение, последний штрих. Анна Даниловна помолчала, аккуратно стряхнула пепел с папиросы. – Кое-что до сих пор стоит. Раньше я выбиралась взглянуть, а теперь не могу, дорога тяжелая. Все запущено, разрушается... Я думаю, он был гений. Я его боготворила. Мне и в голову ни разу не пришло сказать ему: пойди, мол, поищи какую-нибудь другую работу. Когда мы поженились, я была молоденькая барышня-декадентка, в дочери ему годилась. Он называл меня "моя нефритовая ваза"... И вот эта "нефритовая ваза" надевает стеганые валенки, повязывается серым платком – и стоит целый день на толкучем рынке с какой-нибудь горжеткой и вязаной скатертью... Курит самую дешевую махорку. Руки красные, потрескавшиеся, потому что стирать приходилось в холодной воде. И ни разу он мне не сказал: "Знаешь, Аня, давай продадим что-нибудь из моей коллекции". Конечно, тогда старинный веер или статуэтку японскую нельзя было хорошо продать, но он бы не стал продавать, даже если б ему миллионы предложили... Проснувшаяся к этому времени Катя чуть не охнула от удивления. Все, что рассказывала Анна Даниловна, было известно ей от друга-поэта. Но тот всегда просил Катю никому ничего не рассказывать о прошлом Анны Даниловны – ни о муже, ни о его церквях, ни о его коллекциях. Он говорил, что обо всем этом известно лишь очень немногим. Катю слегка смешило в нем такое чувство причастности к великим тайнам. Она была уверена, что организацию, страх перед которой омрачил все жизнь Анны Даниловны, давно уже не интересует – а, может, никогда и не интересовал старичок, возводивший когда-то церкви и мирно умерший в собственной квартирке. Другое дело – коллекция вееров или японских статуэток. Вполне разумно было помалкивать о них, опасаясь воров. Еще понятнее было нежелание Анны Даниловны развлекать любопытных подробностями своих отношений с Хлебниковым или Андреем Белым. И вот Катя лежала на верхней полке и слушала, как Анна Даниловна выкладывает все свои тайны – и не лично ей, доверительным шепотом, а совершенно посторонней Юлии Юрьевне, хамовитой Наталке, Дине Львовне, которую не ставит ни в грош! Да что там! Любой, кто надумал бы остановиться у распахнутой настежь двери купе, мог послушать и про нэцке, и про гравюры, и про многое другое... – ...Короче, он дома сидел, а я семью кормила. Однажды я на него так обиделась – ну просто готова была уйти! Мама не позволила. Представляете: как раз в самый голод мне удалось выменять на горох свои последние туфли! Нам бы этого гороха на неделю хватило. И что же он сделал! Взял да и сменял его на большой ониксовый крест! Он и сейчас не слишком-то ценный, а в то время вообще ничего не стоил. Я ему сказала: "Бог с ним, с горохом, как-нибудь перебьемся! Но это ж примета плохая, это же к несчастью: чужой крест в дом принести! Сейчас же отнеси туда, где взял!" Он оделся, пошел... Через несколько лет у меня наперсток далеко под буфет закатился. Полезла я туда линейкой – а оттуда... И, главное, время-то какое было! Без всяких примет одни несчастья! Людей каждый день так и выкашивает! Сегодня один исчез, завтра – другой... Поверите, мне даже стыдно было, что меня не трогают! Всех близких забрали, а я, как заговоренная! Иногда думала: хоть бы уже скорее! Я за себя не боялась. Только за него, за маму. Да-а-а... Снова потребовала отнести. Хорошо, он унес вроде... А уже во время войны полезла я как-то на антресоль искать, не завалялось ли там что-нибудь: мыло или спички... Вижу – какая-то коробка незнакомая. Я обрадовалась, открываю, а там снова этот крест, тряпочкой обмотанный. Я уже ничего говорить не стала. "Значит, – думаю, – это моя судьба, мой крест. Надо нести". Мама покойная все повторяла перед смертью: "Видишь, Аня, ты на него обижалась всю жизнь, а он тебе старость безбедную обеспечил". – Вы сдаете вещи в антикварный? – поинтересовалась Юлия Юрьевна. – Учтите, там часто обманывают! – А я бы такого ни за какую коллекцию не стала терпеть! – вклинилась Наталка. – Ей-богу, взяла бы качалку и дала по спине! Мой и зарабатывал, и в доме что хочешь мог починить, а я на все плюнула и разошлась с ним! Зачем оно мне надо: его носки, кальсоны! Как прачка бесплатная! Я полотенцем месяц вытираюсь – и оно чистое, а у него делалось черное за три дня! Каждый день борщ ему подавай, а он тебе будет указывать: то тебя кофта слишком обтягивает, то ты подмигнула кому-то... А я была веселая, компанейская, любила пошутить... Она вдруг прыснула самодовольно, и, бегло зыркнув на полку, где "спала" Катя, но, не понизив голоса, продолжила: – У нас в квартире попик жил. Огромная была коммуналка. Коридор дли-и-нный. Все соседи – наши, заводские. Я даже не знаю, как он к нам попал. Там была комнатка… Самая маленькая, угловая. И на что он жил – тоже неизвестно. Видно, кто-то помогал ему. Он из дому почти не выходил, всегда торчал в этой своей комнатке. Ждал, пока все наши на работу поуходят, и тогда только шмыгнет в уборную или на кухню. А я стою под дверью и жду. Разденусь догола, одни туфли оставлю на высоких каблуках. Понаставлю на поднос грязной посуды... Только услышу, что он потащился с кухни со своим чайничком, выскочу ему навстречу с подносом и как ни в чем не бывало: "Здравствуйте, Александр Тимофеевич!" Тут она подавилась дымом, расхохоталась, раскашлялась. – А я девка была фигуристая, мясистая! Он, бедный, бегом, об ряску спотыкается, кипяток разлил... Анна Даниловна опустила глаза. Утонченная скабрезность ее улыбки относилась не столько к самой выходке Наталки, сколько к ее сходству с эпизодом из известного романа. По выражению лица Юлии Юрьевны можно было заключить, что и она уже успела прочесть Булгакова. Что же до Дины Львовны, то у нее от возмущения таким бесстыдством на некоторое время пропал голос. – И ваш муж об этом узнал? – спросила она наконец тоном народного заседателя. – Еще чего! Он бы меня убил! Такой был хам, земля ему пухом! Вторую жену посадил дома и работать не давал. Я ее как-то встретила после войны. Наделал ей троих детей, а сам погиб в сорок втором! – А у вас от него детей не было? – Ни от него, ни от кого другого. Я больше замуж не выходила. На черта оно мне, все это! Если мне мужик нужен был, я всегда могла его найти. Без борщей и без стирок. Вы же фронтовичка, сами знаете, – обратилась она к Юлии Юрьевне. – После фронта на такие вещи смотришь проще. И слово "фронт" прозвучало у нее так нехорошо, что все поморщились, и Юлия Юрьевна в особенности. – Мой муж тоже погиб на фронте, но я уверена, что он до конца был чист передо мной! – продекламировала Дина Львовна, часто моргая, и тут же вытянула из сумки фотографию, представила, как вещественное доказательство. – Вот он. На фотографии четверо девушек сидели в рядок, а молодой человек в вышитой рубашке стоял сзади, неудобно опираясь локтем о спинку стула. Кстати, Дина Львовна, вполне опознаваемая, сидела с противоположной от него стороны – так сказать, вне всякого контакта... Наталка зыркнула боком на фотографию, не пряча иронической ухмылки. – Я тоже могла много раз выйти замуж, – продолжала Дина Львовна, игнорируя явное недоверие окружающих. – Но я была верна памяти мужа! К тому же я должна была поставить на ноги сына... Приемного, – уточнила она с неохотой. – Но теперь я вижу, что нужно было создать новую семью и родить собственных детей. Я в этого ребенка вложила очень много сил, много любви. И все это пропало даром! Он чужой мне человек. И сейчас, на старости, мне чрезвычайно горько это сознавать! – А! – взмахнула рукой Юлия Юрьевна. – Старость – всегда гадость. И свои дети ничуть не лучше приемных. У меня тоже нет детей, но я не жалею об этом. Я смотрю на детей своих знакомых и вижу: что с ними, что без них – одно и то же! – Оно конечно… – крякнула Наталка. – Дети не нужны, пока тебя ноги носят и ты можешь сам себя обслуживать... Я только думаю всегда: хоть бы мне умереть на ходу! Или во сне! Как Софья Петровна. – Да, она умерла, как святая, – с ласковой завистью покивала Анна Даниловна. – Это заслужить надо. Не дай Бог никому мучиться, как моя мама! – Или мой отчим! – поддержала Наталка. – Ой, как я с ним навозилась! Уж на что я его любила, а тут дождаться не могла, когда все кончится! Ну да что делать... – приободрилась она. – Слягу – придется чужим платить. Оно, может, и вернее – за деньги. Слава Богу, есть чем. Я очень богатая! У меня хрусталя – полный дом! Серебро! Отрезы дорогие! Особняк в Малютинке! Двухэтажный! С огородом! С садом! От отчима остался. Не пропаду. – Я тоже обеспечена, – с суровой скромностью отметила Юлия Юрьевна. – Денег я не держу. Все вкладываю в антиквариат. Иконы, складни. Я распорядилась так: друзья в случае чего будут их по мере надобности продавать и оплачивать сиделку. А треть денег я велела им брать себе, за хлопоты. Мне одолжения не нужны! – Да, – подхватила Анна Даниловна, – я тоже не буду обузой для своих близких. Конечно, они мне помогли бы и без всякой награды. Но все равно: приятно знать, что и я для них что-то сделала. Я им сказала, что именно из моих коллекций передать в музей. Остальное они разделят между собой поровну. Думаю, мне при жизни ничего не придется распродавать. У меня хорошая пенсия, мне хватит. – У меня тоже неплохая пенсия, – заморгала Дина Львовна. – Для меня вполне достаточно. Главное – найти порядочных людей, которые не стремятся на тебе нажиться! Вот я думала, что нашла таких – и сильно поспешила! Все свое добро им отдала: постель, посуду, пианино "Беккер"... Им понадобился стул – я им стул отдала из гарнитура! И что же! Оказалось, что они просто хотели свою квартиру и мою поменять на одну трехкомнатную! Я к такому шагу не готова. Пусть я неважная хозяйка, но меня устраивает и моя кухня, и мой нынешний быт. Юлия Юрьевна сказала, что она лично хозяйка никуда не годная, что готовит она хорошо, но в доме у нее кавардак и повсюду полные пепельницы. За ней Анна Даниловна стала каяться, что дом у нее безалаберный с тех пор, как умерла мать. Она лично старается, чтобы в буфете всегда был хлеб, чай, кофе и водка, а остальное берут на себя ее подопечные. Тоже не слишком хозяйственные. Что же до пепельниц, то с ними и у нее беда. Наталка же будто решила всех перещеголять: похвастала, что пепельниц у нее и вовсе нет, а окурки валяются по всему дому в суповых тарелках. Что все белье у нее в мелких дырках, потому что она любит курить в постели. Что за шторкой у нее стоят чемоданы, привезенные после войны из Германии, и она за двадцать с лишним лет не удосужилась их разобрать. Забыла даже, что там лежит. Дине Львовне стало неприятно. Получалось, что она такая же скверная хозяйка, как и ее попутчицы. Она попыталась было уточнить, что именно имела в виду под словом "неважная", но так и не смогла вклиниться в разговор. Впрочем, другая мысль отвлекла ее: Дина Львовна вспомнила, что забыла вечером закапать глазные капли, и поспешила в туалет мыть руки. Как только спина ее, полная достоинства, отплыла за дверной проем, Наталка известила Юлию Юрьевну, что Дина Львовна – старая дева и никакого мужа у нее и в помине не было. Юлия Юрьевна, не заинтересовавшись этим сообщением, сказала, что ей тоже надо закапать глаза, и стала рыться в сумочке. – У вас что? – спросила Анна Даниловна, указывая подбородком на импортную бутылочку. – Катаракта, – ответила Юлия Юрьевна и очень ловко капнула себе в оба глаза. – У меня тоже, – вздохнула Анна Даниловна. – Но я пропущу один раз. – И у меня катаракта! – порадовалась такому совпадению Наталка. – Но я не капаю. Не верю я в это дело. Придет время – вырежут, и все. Она взяла на плечо полотенце и, тяжело сопя, выбралась из купе. Тут возвратилась Дина Львовна и с порога спросила Юлию Юрьевну, знает ли она о том, что Никоненко в своих иллюстрациях к "Волшебнику изумрудного города" изобразил Наталью Тарасовну в виде ведьмы Гингемы. Юлия Юрьевна, уже было закунявшая, оживилась и сказала, что с нее следовало бы нарисовать гоголевскую Солоху. Анна Даниловна одобрительно расхохоталась. – Вот именно Солоха! – восхитилась Дина Львовна, окрыленная светским своим успехом. – Мне неудобно об этом говорить... – понизила она голос. – Наталья Тарасовна – фронтовичка, член партии, ответственный работник, но все это не мешает ей состоять в интимной связи с собственным главным инженером! Женатым человеком! – прибавила она, разочарованная вялой реакцией своих собеседниц. ДАЛЬШЕ >>> наверх