Измученный Маэстро сдается. Тут же в комнате появляется стоявшая за дверью сваха, крупная и решительная дама. Не мешкая, она достает из сумки "картотеку" – большой рассыпающийся блокнот, выбирает подходящую невесту и исполняет короткий танец, восхваляющий ее прелести. При этом она использует как наглядное пособие то себя, то статую, то самого Маэстро. Маэстро наряжают в костюм с галстуком. Чистят, прилизывают и выводят: мать тащит под руку, сваха подталкивает сзади. В оркестре еврейская песенка теснит упирающихся "Валькирий". Следующая картина. Сцена изображает богатый еврейский дом. На стене – ковер с оленями, над ковром – два портрета: бабушка и дедушка в молодости. В углу фикус, на столе – огромная, как фонтан, хрустальная ваза. Маэстро встречают с чрезвычайным радушием. Ни лысина, ни рост никого не смущают. У него есть самое важное для этой семьи достоинство: он – жених. Мелодии в стиле еврейских свадебных песенок исполняются с симфоническим размахом. Ударные имитируют гром кастрюль и звон столовой посуды. Родственники невесты тащат Маэстро каждый в свою сторону. Мать открывает перед ним переполненный холодильник, отец включает телевизор, бабка толкует что-то про фикус. Наконец, открывается дверь: невеста входит. Ее должен играть мужчина, как можно более крупный. Ему надо приделать огромный бюст и зад; хорошо бы как-нибудь устроить толстые ноги. При этом личико должно быть вполне миловидным. У невесты пышные длинные кудри. На ней сильно приталенное бордовое платье с большим вырезом, на груди брошка, на спине – бантик, на руке – часы. На ногах чулки с черным швом и резинками, которые во время танцев будут часто видны. Всё вместе – триумф сочной перезрелости. Она добродушна и скромна, глаза с накладными ресницами по большей части потуплены. За ее спиной хлопочет и волнуется младшая сестренка – уже не школьница, но еще с косичками. Невеста здоровается с Маэстро за руку, ручка ее скрючена от смущения. Их усаживают на диване. Маэстро мается, невеста редко моргает. Родственники возобновляют экономические пляски. Отец танцует с цигейковой шубой, мать с чернобурковой шапкой, бабка тащит шерстяную кофту, сваха волочит приемник "Спидола" – и так далее. Все это в конце концов начинают набрасывать на невесту или сваливать у ее ног. Невесты почти не видно. Сестренка хочет внести свою лепту: она старается заинтересовать жениха книгами. Вот собрание сочинений Ибсена. А это – Гоголя. Затем она приволакивает из другой комнаты старого пинчера, толстого, как свинья. Ищет, что бы еще показать. Ах, вот же: скрипка! Невесту высвобождают из-под кофт и пальто. Она берет скрипочку и почти без ошибок, очень жалобно исполняет "Элегию" Массне. Маэстро благодарит, целует ручку. Окрыленная невеста ненавязчиво втягивает его в танец. Обращается она с Маэстро очень нежно и осторожно. Поддерживает его, раскручивает, даже поднимает над головой. Растерянный Маэстро покорно исполняет изящные арабески. Сваха хочет разбить тарелку, но тарелка из сервиза. Приносят тарелку попроще. Разбивают. Разливают по рюмкам наливку. Маэстро отказывается пить. Его заставляют. Отец невесты обнимает гостя за плечи, с чувством подливает еще и еще. В оркестре назревают "Валькирии" – в алкогольном варианте. Маэстро расходится. Он рассказывает о своей гениальной статуе. Сам принимает ее позу. Заставляет делать то же других. Должного отклика он не находит, и каждую фразу из "Валькирий", наступая на последнюю ноту, ловко подхватывает фраза из "Фрейлахс". Между тем сконфуженной невесте становится ясно, что жениха она не очень интересует. Зато неожиданно обнаруживается его полное взаимопонимание с младшей сестрой. Их романтический дуэт завершается скандалом. Скоропостижно влюбленных растаскивают в разные стороны. Девочка еще очень молода и пока что может рассчитывать на супруга без столь серьезных дефектов. Расстроенная невеста согласна на любой исход. Она готова остаться старой девой, лишь бы все скорее помирились. Но отец непреклонен, а сестра, как внезапно выяснилось, дерзка и своенравна: она не собирается отказываться от своего счастья. Следующая сцена – снова мастерская, но чудесно преображенная. Сияют вымытые стекла и белоснежные подоконники. Комната выглядит значительно светлее и даже просторнее. Нет больше пугающих завалов, наводящих на мысли о змеях и крысах. Вещи разобраны, разбавители и коробки с красками разложены на специальной полочке, а не на полу, не на стульях и не на диване. Исчезло обесцвеченное пылью тряпье. На мольберте – холст с начатым натюрмортом. Картины составлены аккуратными рядками, рисунки сложены стопками. Трубы живописно задрапированы цветастым ситчиком и напоминают о себе лишь грохотом сливаемой воды и падающего мусора. Ситчик заодно служит фоном для деревенского глечика, тыквы, сухого подсолнуха, составленных на деревянном столике. Рядом, на низком широком подиуме, в "ключевой" для этого балета позе, вдохновенно замерла юная жена Маэстро. Маэстро (все пуговицы теперь у него на месте, а рубаха и джинсы значительно посветлели) трудится над своим грандиозным детищем – наводит последний лоск. "Преодоление" выглядит как-то приятнее и легче (этого эффекта можно достичь с помощью особого освещения). Юная супруга начинает свой танец на подиуме. Маэстро спускает ее на пол. Далее разворачивается "большой любовно-романтический дуэт". Причем Она не забывает на ходу то протереть что-нибудь тряпкой, то подмахнуть веничком. Несколько нарушает общую гармонию то, что Маэстро старается включить в танец свое творение. Статуя не вполне вписывается в новое положение вещей. Теперь в ее динамике мерещится нечто неуместное – что-то вроде агрессивного соперничества. Один за другим появляются пожарник и санинспекторша. Прелестная хозяйка легко их очаровывает. Видно, как дворник метет тротуар, стараясь не пылить в окна. Гражданин в очках и с авторучкой в кармане наклоняется и одобрительно кивает, оглядывая подвал. Знакомый рев автобуса... топот на лестнице. Появляется Художественный Совет. В центре всеобщего внимания – жена Маэстро, будто Совет собрался ради того, чтобы вынести оценку именно ей. Маэстро искренне поздравляют. Между прочим, великодушно одобряют и статую. Она принята на выставку. Апофеоз счастья! Танцуют все, вместе и по очереди. Маэстро и его жена, Друг, Мать с огромным носовым платком. Дожила, дожила до такого дня! Статую оплетают ремнями и под нарастающего Вагнера (несколько искаженного еврейским трепетом за сохранность и вкраплениями "Дубинушки") начинают двигать в сторону двери, распахнутой на обе створки... Следующая картина – мастерская без статуи. Молодожены и старуха-мать строят планы. Все вдруг заметили, что вещи на них и вокруг них – ветхие и старомодные. Маэстро с отвращением толкает расшатанный старый мольберт. Супруга брезгливо приподнимает двумя пальцами рукав темно-синего пальто. Мать мечтает, как она будет ощипывать и смолить вот такую курицу! Нет! Во-о-от такого индюка! И еще сыну нужна шляпа, а невестке – шуба. (Все эти предметы, спущенные на нитках, витают над сценой). Появляются ученицы. У каждой в руке – газета. Каждая читает вслух отрывок из статьи, где говорится о Маэстро. При этом в оркестре повторяется одна и та же музыкальная фраза, исполняемая по очереди разными инструментами. Начинается урок. Жена Маэстро позирует. Маэстро исправляет ошибки, подсказывает, хвалит учениц. Маэстро и ученицы попеременно восхищаются моделью. При этом некоторые из них, укрывшись за своими рисунками, плачут от ревности... Жена учителя... Сразу скажу: лично я не ревновала. К моменту нашего знакомства мой учитель был уже женат. История этого брака описана мною верно, за исключением колорита и всех деталей. Семья была самая обыкновенная. Скорее бедная, чем богатая. Старшая сестра – ничем не примечательная инженерша. Не было никакой свахи. Была общая знакомая. Младшая дочь, действительно очень молоденькая, косичек уже не носила. Она училась в каком-то техникуме... Воображение нашего учителя она поразила своим сходством с натурщицей Джорджоне. Это сходство – в сочетании с современной одеждой – скорее портило ее. Что действительно заслуживало восхищения – так это ее героическая стойкость в борьбе с безденежьем. Она была хозяйкой-подвижницей и умудрялась кормить семью на зыбкие заработки мужа. Причем кормить гораздо лучше, чем это делали супруги других художников, заставлявшие мужей халтурить – так сказать, разменивать свой талант на отбивные котлеты. Итак, мы гордились ею – но не любили, когда она приходила. Не любили ее замечания, хотя чаще всего она ограничивалась одобрительным или изумленным кивком. Надо сказать, что супруг, демонстрируя наши достижения, не оставлял простора ее индивидуальному восприятию. По выражению его лица сразу было видно, чего он от нее ждет: "Вот сейчас ты восхитишься, сейчас снисходительно поддержишь начинающего, сейчас подметишь ту самую Божью искру, которую это юное дарование еще не в состоянии оценить в себе – но мы-то с тобой понимаем..." Ах, этот взгляд из глаз в глаза, полное взаимопонимание мужа и жены... И мы, ученики, оказывающиеся вдруг где-то на обочине, не при деле... Нет, не должны соприкасаться эти две "общности"! Некая совершенно особого рода влюбленность между учителем и учениками просто необходима. Иначе процесс обучения не будет полноценным. Ученики знают: в том, что касается творчества, они для учителя ближе, чем жена. Но и жена знает: ученики приходят и уходят. И самый лучший ученик, гордость учителя, по прошествии короткого времени становится куда менее важен и интересен, чем ученик нынешний, даже самый заурядный. Все это еще больше усложняется, если ученики – хорошенькие девушки... Такое может кончиться и драмой. Вот и мы с нашим целомудренным учителем разошлись не по-хорошему. Больше нас всех ему нравилась моя подруга. Наш учитель говорил, что лицо ее выточено в мастерской Тутмеса. Несколько раз он пытался написать ее портрет, и все неудачно. Нет! Сегодня мне уже не понять своего тогдашнего потрясения! Она прибежала ко мне с красными глазами... платочек смятый, совершенно мокрый. "Если папа узнает – он убьет его!" Как-то мне особенно жутко было от этого платочка. У меня даже озноб начался! Я не могла видеть ее плачущей... Как раз той ночью мне приснилось, что учитель сошел с ума. Люди окружили его и пытались поймать, а он бегал по кругу – совсем крошечный, как карлик! – скалил зубы и все норовил прорваться... (Эй, уж не подумал ли ты бог знает чего?). Он писал очередной ее портрет. И снова не клеилось – как он ни сопел, как ни раздувал ноздри. И вдруг его осенило: "Можно, – говорит, – я вас поцелую? Мне кажется, это сдвинет работу с мертвой точки". (Что делать – богема!). Она согласилась, полагая, что имеется в виду отеческий поцелуй в щечку или в лобик. Вместо этого наш распалившийся сатир обслюнявил ей все лицо и даже расстегнул воротничок ее блузки. "Боже мой! Если бы ты видела! Если бы ты видела!" Я прекрасно представляла себе, как он стоял над ней в неуклюжей позе дантиста – маленький, лысенький, со своими детскими ресницами, торопливый, колючий... Больше всего ее поразило, что когда вскоре после этого вернулась его жена, он держался как ни в чем не бывало. Она говорила, что картина получилась удачной, и это ее особенно злило. Не знаю – не видела: больше мы к нему не ходили. Мы вспомнили эту историю много лет спустя, когда я гостила у нее во Франции. Как мы хохотали! Она хотела тут же ему позвонить. Адреса у меня не было, я знала только, что теперь он живет в Нью-Йорке. Фамилии и имени для справочной оказалось недостаточно. Мы были очень разочарованы. Она ведь уехала, не попрощавшись с ним. А я... Пару раз после ее отъезда он сам зашел ко мне. Несколько раз зазвал в гости. Наши отношения слегка портила моя подозрительность. Все вертелось в голове: не затем ли он зовет меня, чтобы выведать что-нибудь о моей подруге? Позднее я поняла, что ему просто нужны были зрители. Как раз тогда его окончательно перестали выставлять. Он, бедный, попытался даже принять участие в общем балагане: написал огромную голову Карла Маркса – анфас. А слева – отрешенно взирающий на друга профиль Энгельса, обрезанный по ухо рамой. На мой взгляд, это бугристое серо-сине-красное полотно производило довольно сильное впечатление. Хуже был черно-абрикосово-зеленый Ленин в дерзком ракурсе на фоне роденовского "Мыслителя". Обе картины выставком отклонил. Ему объявили, что неприемлема сама техника его письма. Помню, как он возмущался: "Изменить манеру? Отказаться от того, к чему я шел всю жизнь?!" Эти картины он прятал в коридорчике за дверью и показал их только мне, зная мою способность найти что-нибудь хорошее в чем бы то ни было. Я посоветовала ему сохранить фактуру и цвет, но вместо Маркса и Энгельса изобразить кого-нибудь из своих друзей. Когда мы прощались перед его отъездом в Америку, он сказал, что послушался моего совета и написал архитектора Авдеева с женой... Это было зимой... бесприютный такой ранний вечер... Четвертая или пятая по счету его мастерская. Совсем уж никуда не годная! Казалось, бедного учителя окончательно загнали в угол. Впервые в жизни я видела такую длинную и крутую лестницу, да еще ведущую в подвал. Где-то на середине спуска у меня закружилась голова, и если бы я была одна, то несомненно скатилась бы вниз. Да одна я и не решилась бы сунуться в эту тускло освещенную пещеру. Мы постучали в дверь, грубую, шелудивую, выкрашенную в немыслимо мрачный зеленый цвет. Над ней тлела ржавая лампочка. Я тогда подумала, что приду сюда, если надумаю иллюстрировать "Преступление и наказание". Потом мы шли по коридорам. Пахло строительным мусором и старой штукатуркой. Девочка, которая открыла нам дверь, объяснила, что организация, занимающая соседний подвал, расширяется и пробивает стены. В мастерской горела огромная двухсотваттная лампа, но от статуи, занимавшей чуть ли не все пространство комнаты, было темно. За корявым, только что выбитым проемом горел свой собственный особый свет. Там, среди напирающих из глубины конторских шкафов и столов, две девочки рисовали голову Вольтера. "Вот, – сказал, глядя на них с гордостью, мой учитель. – Не побоялись, остались со мной до конца". Сейчас это трудно понять, но они действительно проявили смелость, "до конца" оставаясь с эмигрантом, с "предателем Родины". Бедный, он с такой бурной благодарностью встречал каждого нового посетителя! Особенно он обрадовался одному. Явно не ожидал, что этот человек придет. Видно было, как он боится за него и хочет, чтобы тот поскорее ушел. Тот пробыл всего несколько минут и на прощанье прочел две строки Бернса: "Забыть ли старую любовь и дружбу юных дней..." Мой учитель ничего не мог ответить. Девочки ниже склонились над рисунками, и на Вольтеров закапали слезы. Та, что впустила нас, набросала на казенной штукатурке автопортрет, манерно вытянутый и очень красивый. Очевидно, даже такие устойчивые явления, как вкус моего учителя, претерпевают изменения. Портрет ему понравился. Он сердился только, зачем она рисовала на стене, а не на нормальном листе бумаги. "Ну да ладно! – махнул он бесшабашно рукой. – Пусть остается ИМ!" Надо сказать, что "им" и без того оставалось достаточно. Развороченные кипы рисунков, картины старые и новые, пыльные головки из тонированного гипса и – главное – его статуя, его симфония, дело всей жизни. Из разговоров я поняла, что кто-то надеется пристроить ее в каком-то институте. Ждали известного певца, для которого были отложены два натюрморта. Остальное раздавали подряд на память. Горы работ не уменьшались, а даже как будто росли. "Преодолевающая" выглядела так, будто взбесилась от тесноты. Казалось, это она-то и пробила проем в стене. И яркий, ворованный у конторы свет в открывшейся пустоте, где рисовали девочки, где обсуждали проблемы выезда никому не известные гости в пальто – все походило на жутковатый сон. Своих знакомых, приобретенных в коридорах ОВИРа, мой учитель слегка стеснялся. Боялся, что проблемы их покажутся нам слишком низменными. Где достать фотоаппарат? пуховое одеяло? Что делать со старым "Беккером", который нельзя вывозить и невозможно продать? Как оторвать от сердца бабушкину вазу, которая оказалась государственной ценностью? "Она купила эту вазу за тридцать рублей, когда у нас началась дружба с китайцами. По-нынешнему – трешка! Просто издеваются над людьми!" – Это сущая правда, – горячился мой учитель. – Взять хоть мои работы. Мы отобрали несколько, самые любимые... Так они назначили пошлину, от которой мы дар речи потеряли! Господи! Вы же их на выставки не берете, не покупаете – за что же такие деньги?! А потом решили: черт с ними! Выкупим хоть эти две, – он посмотрел на стоящие в углу натюрморты, как на больных детей. – И что же? Нам отказали! "Они, – говорят, – будут компрометировать за рубежом советское искусство". Каково! Но эти-то пристроены. А остальное... Вы же знаете, как оно бывает: сначала вынесут в коридор, потом в подъезд. Через неделю мои работы будут торчать из мусорных ящиков... Я бы ни за что не уехал! Это все сын. Он такой обидчивый! Чуть не так скажут... Тут еще в художественную школу его не приняли... А я... – он понизил смущенно голос, – я привык... Я не хочу ничего другого. Жена у меня умеет вести хозяйство буквально на копейки! Да я теперь и зарабатываю неплохо... Он поправил воротник синего свитера, того самого, что был на нем в день нашего знакомства. Набросил на плечи серое пальтишко, дочищенное до желтоватых плешей. – И знаете, – продолжал он, когда мы вышли в пустой длинный коридор, – мне сначала было страшно. Заеду в Италию, а там – или сердце откажет, или почки... А потом думаю: Господи, Италия! Увидеть в подлиннике Тициана! И махнул рукой! В полумраке пальтишко его возбужденно метнулось, будто крылья распутавшей силки птицы. Отчаянно блеснули круглые пугливые глаза... Поднимаясь по несуразной лестнице, я несколько раз оглянулась. Он стоял и смотрел. Все это мне казалось похожим на похороны, где два покойника прощаются друг с другом. Больше мне нечего рассказать о нем. Кстати, одна моя знакомая считает, что эта идея подходит скорее для мюзикла, чем для балета. Может быть, она права. Решай сам. Итак, последнее действие. Все танцуют с газетами. Строят радужные планы на будущее... Рев грузовика за окном. Грохот на лестнице. Двое грузчиков вносят в комнату... ногу статуи. Исчезают. Возвращаются с подставкой и куском второй ноги. Затем следует голова с куском руки, отбитой по локоть... Мешок, в котором грохочут мелкие осколки. Торс. Он почти цел, на что грузчики обращают особое внимание Маэстро, как бы надеясь получить за это "магарыч". Не имея времени дожидаться, пока присутствующие выйдут из оцепенения, грузчики уходят. Первой возвращается к жизни жена Маэстро. Начало ее танца – взрыв возмущения, затем отчаянные попытки поддержать мужа, помочь ему. Она поднимает с пола обломки статуи и прикладывает их друг к другу. Пытается привлечь к этому занятию Маэстро. Теперь ее тема в оркестре – те же "Валькирии", что и у мужа, но с несколько истеричным напором. Причем мелодия достаточно быстро и естественно преображается в позывные израильского радио. Зарождается новая тема – тема отъезда, пока что вызывающая у всех бурный протест. Никак не сочетающийся со всем этим, в окне появляется респектабельный гражданин. Приложив ладонь козырьком к очкам, он разглядывает комнату. В следующей картине – мастерская, по-прежнему ухоженная, но уже утратившая блеск возрождения. Статуя почти восстановлена, не хватает лишь головы и частично – рук. Эти детали лежат отдельно на подиуме. Беспорядочные белые линии незаделанных швов и отсутствие части деталей делают статую значительно интереснее. Маэстро как раз над этим и раздумывает. Появляется мать. С чахлым завтраком в мисочке. У нее снова пустые карманы. В оркестре наряду с "еврейской безысходной" робко и вопросительно пробивается тема эмиграции – те же позывные Израиля. Вслед за старухой входит жена Маэстро с новорожденным младенцем на руках. Она по-прежнему юная, но уже несколько усталая и раздраженная. Это больше не восхищенное зеркало мужа и его великого творения. У нее своя тема. Весьма решительная, с резким израильским уклоном. В ее музыкальную тему органично вплетается воспроизводимый на каком-нибудь инструменте либо записанный на пленку рев младенца. По реакции Маэстро ясно, что поведение жены его несколько озадачивает. Наконец, все разъясняется: жена вытаскивает из-под одеяльца, в которое замотан ребенок, пугающего вида конверт, а из конверта – много раз сложенную бумагу. В развернутом виде она оказывается размером с пеленку. Крупными буквами на ней написано: "ВЫЗОВ". Происхождение "вызова" быстро разъясняется: как бы издалека доносится жалобное соло на скрипке. Это "Элегия" Массне, которую когда-то исполняла Старшая Сестра, неудачливая невеста. Старуха сильно испугана, Маэстро смущен, но быстро приходит в себя. Тема "Валькирий", разрастаясь, превращается в мелодию "Широка страна моя родная". Нет, он не оставит свою Родину, он не оставит свою статую. Он грудью защищает "Преодолевающую" от враждебных поползновений жены. Жена же безжалостно противопоставляет статуе себя и ребенка. Старуха робко переходит на сторону невестки. Сверх детского рева и неистового грома ударных и духовых прибавляется еще нечто до поры до времени не привлекавшее к себе внимания, но постепенно выделяющееся из общей воинственной гармонии... Становится ясно, что это стук молота и мощной электродрели. Таинственные трещины возникают на левой стене комнаты. Присутствующие замирают. Все звуки оркестра смолкают, даже рев младенца, будто и он прислушивается к стуку и скрежету. Трещины раздаются – и с последним грохотом вываливается прямоугольный кусок стены. В проеме стоит тот самый приятный мужчина в костюме. В руках у него большая "официальная" бумага с печатями. Он переступает через обломки стены, вручает бумагу Маэстро и тут же начинает давать указания возникшим в пробоине мрачным работягам. Действуют они с похвальной оперативностью: немедленно вносят в мастерскую конторский письменный стол. Выбитый в стене прямоугольник обшивают деревом. Старую дверь – тяжелую, резную – снимают с петель и, не мешкая, закладывают кирпичом нишу. Маэстро и его семье гостеприимно предлагают воспользоваться новым выходом – через открывшуюся взорам зрителей контору... В следующей сцене вещи Маэстро с бульдозерной небрежностью сдвинуты направо. Маэстро и его жена отбирают любимые картины. Взвешивают их на безмене, подсчитывают килограммы. Возле дивана составляют то, что собираются взять с собой, под окном – то, что оставляют. К дивану – под музыку, выражающую надежду на будущее, к окну – безысходная печаль и вина. Иногда картины из-под окна переносят к дивану и наоборот. Откладывают лишнее... отрывают от сердца. Периодически Маэстро отключается от этих дел... замирает... придирчиво щурится на свое покидаемое детище. Кстати, оно уже в полном порядке: голова на месте, швы заделаны. Слышно, как на улице тормозит автомобиль. Появляется КОМИССИЯ. Эти трое или четверо людей должны наводить на зрителей жуть. Они как бы материализовались из другой реальности и похожи на Змея Горыныча, головы которого непрерывно и тихо переговариваются друг с другом. Все окружающее для них не существует. Лишь изредка, по необходимости, они реагируют на Маэстро – прокаженного, предателя, а пожалуй, что и шпиона – от которого обязаны защитить интересы Родины. Для защиты Родины у КОМИССИИ имеется огромная, как утюг, печать. Как только Маэстро представляет очередное свое полотно, Ответственный Секретарь извлекает печать из черного окованного портфеля, члены КОМИССИИ по очереди кивают, после чего он ставит на задней стороне холста огромный разборчивый штамп: "Государственная ценность" и возвращает печать в портфель. Каждый такой цикл оркестр сопровождает неравным поединком "Валькирий" и Гимна СССР. (Кстати, ты замечал, как они похожи?). Оркестр играет негромко, с перерывами и неумолимо. Маэстро, охваченный паникой, берет наугад картину из тех, что готов был оставить. Но и ей на спину шлепают зловещий штамп. Он снова пытается вытащить нечто из свалки под окном, но заметив, что в ответ на его порыв уже раскрыт черный портфель, сдается. Комиссия с сухим торжеством удаляется. Маэстро начинает танец, выражающий его глубокое отчаяние, но на отчаяние времени нет. Звуки оркестра постепенно перекрывает тиканье часов, оно становится все громче и быстрее. Комнату заполняют разные люди. Маэстро раздает им свои шедевры. Почти навязывает – еще! еще! Кто-то благодарен, кто-то недоумевает. Среди пришедших – тот самый заслуженный деятель с женой в мехах. Ему вручают лучшие работы, и он принимает их с усталым снисхождением. Растрепанные вороха рисунков прижимают к груди рыдающие ученицы. Бьет роковой час. Прощанье. Маэстро в последний раз танцует со своей статуей. В этом танце нет прежней гармонии. Теперь кажется, что "Преодолевающая" обиженно отбивается от своего создателя-изменника. Жена пытается поддержать Маэстро. Она рисует ему светлое будущее, в котором он создаст множество разных статуй. Как бы вызванная ею, возникает и разрастается мелодия гимна Израиля, надрывающая душу трепетом радостной надежды. А в такт этой музыке, в золотом сиянии прожекторов, движутся спустившиеся на нитках с потолка небольшие скульптурки, очень похожие на "Преодолевающую". Растерянный, с пустыми руками, Маэстро покидает свое драгоценное прошлое. Из конторы втаскивают еще один стол и пишущую машинку. Секретарша тут же начинает печатать. Хотят внести и шкаф, но поставить его некуда. В протяжном грохоте передвигаемой мебели потихоньку воскресает тема "Валькирий". Начальник приводит грузчиков. Они опутывают статую ремнями – и вдруг становится ясно, что вынести ее невозможно: новая дверь слишком маленькая, а старая заложена кирпичом. Разражается скандал. "Преодолевающая" стоит посреди комнаты, и кажется, что она сейчас все здесь разворотит. За окном ноги дворника и метла. Дворник подметает разлетевшиеся по улице рисунки. Занавес опускается. С разных концов галерки планируют в зал несколько самолетиков, свернутых из работ Маэстро. Несколько набросков – раньше они висели на стенах мастерской – теперь, украшенные штампом "Государственная ценность", торчат из урн в фойе... 1997 г. наверх