Снова звонит. "Вита Моисеевна! Возьмите все свои деньги и купите нормальный телевизор!" Здрасьте! Взять деньги, за которые можно было купить домик – и выбросить их на какой-то телевизор! И слышно, как Лерка ему кричит: "Да брось ты! Она ни черта не понимает про инфляцию! Пусть у нее все пропадет! Будет ей наука!" А потом уже сама звонила. Как подскочат цены в очередной раз – она тут как тут. "Пойди, возьми эти деньги и купи себе сапоги без каблуков!" "Пойди купи на все деньги мыло и стиральный порошок!" Причем – с издевочкой, со злорадством… Конечно, Вита Моисеевна уже поняла, что совершила глупость. Если бы она знала заранее, что такое случится, она бы и на дом согласилась, и даже на телевизор. Может, и Лерку бы приодела… Хотя нет! Все-таки не стоило тратить трудом и потом заработанные деньги на змею, которая поднимает мать в восемь утра и сообщает, что ее сбережений хватает теперь как раз на сырок в шоколаде! Вита Моисеевна думала, что Лерка обманывает ее нарочно, чтобы позлить. Оказалось – нет. И такая досада взяла Виту Моисеевну, что она пошла в сберкассу, сняла все деньги и купила себе молочные сосиски, две пачки песочного печенья и сырок в шоколаде. С изюмом. Сырок оказался не совсем свежим, но Вита Моисеевна давно не покупала себе ничего вкусного! Она ела сырок благоговейно, крошечными кусочками, как мороженое, радуясь, что не выбросила эти деньги на Лерку и вот теперь может себе доставить такое удовольствие. И безразлично ей было, есть ли там цезий и стронций. Не чувствовала она ни опасных запахов, ни сомнительных привкусов, ни угрызений совести. Более того, Вита Моисеевна трезво сознавала, что если бы сейчас увидела в окне Соню с ребенком, то завернула бы этот сырок во что-то непрозрачное и засунула бы в дальний угол холодильника. Она вдруг вспомнила, как когда-то Натан тщетно уговаривал ее съесть мандаринку, и не ощутила прежней гордости. Даже горько пожалела, что не послушалась его. Надо было съесть. – Ну, что? – обратилась она к портрету. – Теперь ты доволен моим поведением? Ей показалось, что выражение его лица изменилось. Стало более удовлетворенное. Зато отцовская трость... Что-то в ее ручке дополнительно изогнулось. Кажется, она даже качнулась горестно. А шаль на спинке стула вздохнула совершенно явственно. Дескать, не узнаю тебя… Вообще, как ни странно, именно шаль была особенно строга с Витой Моисеевной. Казалось бы, мать – такая мягкая, такая ласковая… Ни разу голоса на нее не подняла. А во всех этих спорах всегда принимала сторону детей! Старалась их выгородить. "Вита, подумай! Это же наша Лерочка! Помнишь, как она то, как она это…" Помню, помню… Как она меня на юбилее Гарика смешивала с грязью… Как она в день рождения Мишеньки строила из меня идиотку… Я тебе скажу, мама: в последние годы каждая встреча с ними – исключительно повод для скандала. Лучше всего было бы с ними вообще не встречаться! Но не могу же я совсем порвать отношения с собственными детьми! Да, прерывать, конечно, нельзя. Но идти к Лерке в такой неподходящий момент тоже было глупо. Ведь знала, знала, что Лерка бесится из-за пропавшей метрики. Надо же! Вдруг выясняется: в городском архиве нет данных о том, что мать Виты Моисеевны – еврейка! А отсюда вытекает, что и Вита Моисеевна – не еврейка. А значит – и Лерка, и Соня, и Сонин ребенок – все они неизвестно кто. Каково? Лерка орет, что из-за этого у них в Америке будут большие сложности. И во всем, конечно, виновата Вита Моисеевна. Как погром – так Вита Моисеевна еврейка. Как на работу устраиваться – еврейка! Или детям поступать в институт! А как в Америку ехать, так еврейка – Лида из сорок второй квартиры: заплатила кому-то в сельсовете – и сделали из нее еврейку! Но Вита Моисеевна в чем виновата?! А Лерка аж посинела от крика. Хоть бросай все и сама поезжай искать какой-нибудь сельсовет, где тебе продадут фальшивую метрику! Или упади тут же замертво, чтобы твои документы не нужны были. Уже и зять за голову хватается: "Лера! Лера! Что с тобой происходит?!" Уже и Соня просит: "Замолчи, мама. Ну что тут такого? Скажем, что бабушкины бумаги пропали во время войны". Не слушает! Волосы лохматые, дергается вся! Прямо видно, как ей хочется, чтобы у всех все развалилось из-за Виты Моисеевны! И вдобавок еще старается Гарика накрутить. "Ну давай, давай, скажи уже, что это Гарик у тебя ее украл! У тебя же все воруют! Сама потеряешь или засунешь черт знает куда – а людей ворами обзываешь! У тебя же склероз!" Тут на нее уже и чужие зашикали. Родители Сониного лодыря, подруга-химичка... Но Лерку разве остановишь? "Да-да! У нее маразм! Она же Гарика Натаном называет! Она разговаривает с дедушкиной палкой и драным вязаным платком! Честное слово! Спросите у нее сами!" Вита Моисеевна хотела ответить Лерке достойно. Поднялась, открыла рот… Но то ли она плохо спала в ту ночь, то ли так подействовала на нее капля импортного ликера… Привычной энергии в груди не оказалось, и она сказала тихим голосом, слегка вибрирующим от волнения – так вибрирует поставленный вертикально лист жести. – Да, я разговариваю с палкой и с шалью. Но не потому, что я выжила из ума. Просто говорить мне больше не с кем. К сожалению, и палка молчит, и шаль молчит. Но я сама знаю все, что они могли бы мне сказать по любому вопросу. А Гарика я действительно иногда называю именем вашего отца, потому что, во-первых, он теперь очень похож на Натана, а, во-вторых, я о Натане все время думаю... И тут в комнате стало так тихо, как в театре, когда великая актриса произносит свой коронный монолог. Кстати, и выглядела Вита Моисеевна ну просто прекрасно! На ней был сиреневый костюмчик, который она купила когда-то в уцененке, но не могла носить, поскольку он был на нее узковат. Но от всей этой Америки она настолько усохла, что костюм стал на нее как раз, и кремовая блузочка снова сходилась на груди. Вита Моисеевна так накрахмалила, так нагладила ее, что она казалась купленной только вчера. А черная овальная брошь, дырку в которой удалось очень удачно заклеить жемчужной пуговкой, придавала Вите Моисеевне значительность почти мхатовскую. И она продолжила на этой же волне вдохновения: – Но что поделаешь! Я действительно все теряю! Я потеряла мужа, потеряла самых лучших на свете родителей… Я потеряла свой родной дом, за которым я до сих пор плачу, как за близким человеком… Я потеряла детей. Куда он делся, этот мальчик, который ждал меня весь день у окошка, пока я рубила в лесу дерево и тащила его в санях сама – вместо лошади?.. Где эти глазки преданные, где эти белые ладошечки?! Где моя кудрявая дочечка, которую я в миске купала? Где эти пяточки-лодыжечки?! И Вита Моисеевна скользнула по комнате невнимательным, отчужденным взглядом, будто и не надеясь увидеть знакомое лицо. – А я сама где? А от меня что осталось? – начала было Вита Моисеевна и замолчала. Она не нашлась, как, собственно, продолжить, но выглядело по-иному: так, будто она собиралась сказать нечто самое важное, но решила, что не стоит. И как-то очень благородно махнула при этом рукой. Прошла через всю комнату в неловкой, виноватой тишине. Но тут, когда Вита Моисеевна нагнулась за своей кошелкой, с ней произошла досадная неприятность… А когда она выпрямилась – еще раз. И кто-то из присутствующих женщин сдавленно прыснул. В последнее время такое случалось с ней нередко, и Вита Моисеевна смирилась, научилась сейчас же о подобных конфузах забывать. Но в данном случае забыть не получилось. Она шла к автобусной остановке и думала: как было бы хорошо позвонить какому-нибудь доброму и умному человеку, который сумел бы ее успокоить. То есть Бэтя именно так бы ей и сказала: "Большое дело! Не бери в голову!" Но дальше обязательно бы прибавила: "Все давно привыкли! Ты уже несколько лет трещишь…" И закончила бы каким-нибудь нравоучением: "Вот поэтому мы, старики, должны знать свое место! Чем меньше ты будешь делать замечаний, тем больше тебе простят. Они не на тебя злятся, а на свое собственное будущее". Нет. С Бэтей в такой ситуации делиться не стоило. Еще глупее было бы обращаться за сочувствием к Мане. Та бы стала выяснять: "А что ты сегодня кушала? Винегрет? Значит, тебе нельзя кушать много винегрета… Гречку? Значит…" Бэте она все-таки позвонила. О конфузе своем не рассказала, удержалась. Начала с главного. – Можешь меня поздравить! Я уже никуда не еду! Я им нужна была ради льгот, а теперь, без документов, мне ничего не дадут, и меня уже не хотят брать! Конечно же, Вита Моисеевна зарыдала, а Бэтя, конечно же, стала ее отчитывать этим своим свежим голоском: – Не понимаю! Вчера ты плакалась, что тебя тянут силой, срывают с обжитого места… Что ты устала всю жизнь мотаться туда-сюда… Что у тебя никогда не было ничего дороже этой комнаты. Что им нужно продать твою квартиру, и поэтому тебя тащат с собой! Ну вот! Радуйся! Теперь ты можешь остаться в своей квартире! Пусть себе едут, а ты будешь полировать медные ручки и стирать занавесочки! – Только от тебя, Бэтичка, стоило бы удрать в первую попавшуюся Америку! – воскликнула в сердцах Вита Моисеевна и, как всегда (хоть и обещала себе много раз больше не делать этого), бросила трубку. Размазывая слезы, она направилась к окну, где обычно возвращала себе душевное равновесие. Оказалось, что за всей этой суетой она упустила одну из главных своих радостей – цветение вишни. Деревья под окном уже начинали осыпаться. – Как же это вышло?! – всплеснула руками Вита Моисеевна. – И именно сейчас! Ведь я уже, наверно, никогда больше не увижу, как вы цветете! Вишенки мои! Вита Моисеевна сама не знала, о чем плачет. Чего больше боится. Остаться и зависеть от доброй воли соседей, которые требуют по два раза деньги за купленную булку... От этой стервозы зависеть, от участковой врачихи, которая считает, что после шестидесяти лет любая болезнь – нормальное явление, и нечего себя утруждать, тратить время на Виту Моисеевну. Видеть ее бесцветные скучающие глаза, когда она тебя выслушивает или измеряет давление. Терпеть, когда она по-хамски тебя перебивает: "Давайте скорее и по существу!" Будто Вита Моисеевна в чем-то виновата, будто она занимает чье-то место в этом мире и срочно должна его освободить… Еще страшнее казалось уехать и попасть в полную зависимость от бесноватой Лерки... Но в этом случае появлялась хотя бы какая-то перспектива. Уже само слово "Америка" требовало активного действия, как бы наперекор ходу времени. Проводы, цветы, путешествие на самолете, чужая страна, отбор необходимых вещей, обновление гардероба, освоение чужих обычаев, чужого языка… Пространство жизни раздвигалось. Накатывало что-то знакомое... Необъяснимая радость, пережитая много раз, когда она увязывала свои шелковые одеяла и подушки, и ширмочку с цаплей, и "Грачей" Саврасова, и голубой абажур, перебираясь на новые неведомые места, на новые трудности, в палатку, в фанзу, в закопченную комнатку... Оранжевое солнце опустилось за овощной магазин. Сразу стало холоднее. Вита Моисеевна энергично поднялась. – Решено! – сказала она вслух. – Мне нужна в жизни какая-то цель! Такой у меня характер! Она полезла было в книжный шкаф за учебником английского языка, но решила вдруг, что сейчас, пожалуй, важнее поискать пропавший документ. Вита Моисеевна открыла сервант и подняла крышку супницы. Кончик бинта, которым был обвязан кулек с бумагами, находился в том же положении, в котором она оставила его в последний раз: незаметно обматывал ручку. И бант, завязанный на пять петелек, лежал нетронутый. Гарик непременно затянул бы узел, если бы полез его развязывать. Кстати, развязать его не смогла и сама Вита Моисеевна. Пришлось перерезать. Она пересмотрела заново каждый диплом, каждую справку, курортные карточки, табеля, товарные чеки, фотографии. Детских было мало. Лерка и Гарик давно перетащили их в свои альбомы. Конечно! Ведь это их фотографии! Зачем они маме! Тут она вспомнила, что должна быть еще одна, где они сфотографировались втроем... та, что не дошла до Натана... И лежит она, это совершенно точно, в черной сумке. С самой войны ей не понадобилась ни одна из хранящихся там бумаг! Так, возила с квартиры на квартиру, перекладывала из шкафа в буфет… Вита Моисеевна чуть не полезла сама за этой сумкой на антресоли. Давным-давно она спрятала ее туда под распоротую перину, потому что Гарик грозился очистить дом от старого мусора. И что же? Вот вам и старческий маразм, вот вам и склероз! Петенька, внук Веры Николаевны, которого она позвала помочь, сразу обнаружил сумку на указанном месте! Вита Моисеевна даже пыль с нее не смахнула. Щелкнула замком – и тут же увидела ветхий листок, хрупкий клочок бумаги, из-за которого были отравлены почти два месяца жизни! Она хотела тут же позвонить Лерке, которая не мыслит себе борща без толченого сала, морщится, как от стрихнина, от каждого еврейского слова, которое Вита Моисеевна имеет неосторожность произнести в ее присутствии… Позвонить – и успокоить дорогую дочку насчет еврейского происхождения по материнской линии. Но решила сперва посмотреть, что еще лежит в сумке. Испугалась… Вдруг там окажутся какие-нибудь завалявшиеся деньги, вышедшие из обращения? Просроченные облигации… Или, не дай бог, потерянные в сорок пятом году хлебные карточки. К счастью, ничего такого там не оказалось. Фотография была завернута в газету. Видимо, Вита Моисеевна так тщательно спрятала ее из-за надписи. "Дорогому Натану от жены и детей. В эти суровые дни помни о нас, ждущих скорой встречи с тобой и победы. Бийск. 11 декабря 1941 года". Бумага была белая, чернила не выцвели. Почерк аккуратный, тогдашний. Вите Моисеевне показалось, что она подписала эту фотографию минут десять назад. И не было ей ни тяжело, ни больно читать это. То есть она всплакнула, конечно, но как-то просветленно... В другом пакетике оказались письма Натана. И лишь одно из них – распечатанное. Вита Моисеевна просто диву далась, как это она могла забыть о таком кладе! Подумать только… После ее смерти дети выбросили бы эту сумку, даже не заглянув туда! Вита Моисеевна села за стол и стала читать письма. Одно за другим. Жадно, будто только что их получила. Обращался Натан главным образом к ней. Были, конечно, специальные приписки для детей, вопросы об их здоровье и поведении, но в основном – только "Киска" да "Киска"... "Ты извини, Киска, что я повторяюсь, но дело в том, что мы не знаем, доходят ли наши письма. Может, хоть одно прорвется..." Действительно, в каждом письме он объяснял, как оформить аттестат. В каждом описывал встречу с Ефимом Юдовичем на Казанском вокзале. "Обнялись, как братья... он обещал... обязательно переберись поближе к нему, в Томск..." Все это Вита Моисеевна помнила еще из первого письма. И только в предпоследнем оказалось такое, чего она никак не могла ожидать. "Я знаю, что отравлял тебе жизнь своей ревностью, но сейчас я прошу тебя, даже настаиваю: если меня убьют – живи своей жизнью. Не нужно хранить мне верность, когда меня уже не будет…" Дальше говорилось о Юдовиче. О том, что он тоже любил Виту Моисеевну с детства. И как хорошо он относится к Лерке и Гарику. Ему, Натану, было бы спокойнее, знай он, что именно Ефим заменит его. Тут же он уточнял, что ни на чем не настаивает. Она не должна относиться к его словам, как к посмертному наказу, и вольна в своем выборе. Главное же, чего Натан почти требовал от нее – не приносить себя в жертву детям. Он предупреждал, что любому мужчине, самому мягкому, не может нравиться, когда детей явно ставят выше его. "Даже меня, их родного отца, это порой обижало. И вообще в жизни нельзя делать ставку на детей. Они очень быстро вырастают и отходят от родителей, и тогда упаси тебя Бог им навязываться. У тебя должна быть собственная жизнь, не зависимая от них…" Письмо это он просил уничтожить, чтобы его не нашла Лера. "Она девочка ревнивая и злопамятная, как все Эльзоны. Она не простила мне тот единственный случай, когда я отругал ее за нарочно испорченную книжку. Ты ее слишком балуешь, готова последнее с себя отдать, чтобы купить ей конфетку, и для Леры будет жестоким потрясением, если когда-то ты захочешь чего-нибудь лично для себя". Вита Моисеевна читала – и диву давалась: как он мог все это предвидеть? Вот откуда они, эти скандалы – из-за цепочки, из-за занавесей, из-за кримпленового отреза... Всего и не перечислить. Представляя себе, как Лерка будет читать эти строчки, Вита Моисеевна ликовала. Но, подумав, решила, что все-таки не покажет их дочери. Раз Натан просил... Тем более, что дальше шло совсем уж интимное, обращенное только к ней. "Киска, – писал он. – Я тебя спрашивал сто раз, но ты всегда увиливала от ответа. Понимаешь, в детстве я не думал об этом. Я всегда знал, что люблю тебя, что ты – моя. Но теперь я очень прошу тебя. Ответь прямо, Киска: как ты ко мне относишься? Очень прошу тебя – напиши. Как только прочтешь это письмо – сейчас же сядь и напиши мне ответ". Вот вам и метрика… Вита Моисеевна буквально опухла от слез... Голос у нее пропал, и никому она не позвонила, даже Бэте. Да и при чем тут были все! Особенно Бэтя… Господи! Да не спрячь она тогда эти письма нераспечатанными – может, и жизнь ее пошла бы совсем по-другому! И ведь все вышло именно так, как он предвидел! Все, до мелочей! И вернуть уже ничего нельзя – вот что совершенно нестерпимо! Причем, больше жалела она не себя – мало ли в ее жизни было радостей! Да скатерть на столе разгладишь – вот тебе и радость! Жалела – его: погиб такой молодой! А она за всю жизнь ни разу не сказала ему: "Я тебя люблю". Что ей стоило, дурочке, тысячу раз сказать ему это?! "Тебя, конечно! А кого же еще?" Боже, сколько всего можно было сказать! Вита Моисеевна подтянула к себе листок бумаги, почеркала по газете подсохшей шариковой ручкой и написала: "Натан! Родной мой!.." И задумалась. Снова что-то не давало ей прямо и просто ответить на его вопрос. "Не знаю, прочтешь ли ты это письмо..." Вита Моисеевна вдруг почувствовала, как листок двинулся из-под ее ладони к противоположному краю стола. Она не сразу решилась взглянуть... Обгоревшая ветка, похожая на руку, тянула письмо по лакированной столешнице. Черное дерево, привычно сутулясь и опираясь на треснувший локоть, сидело напротив. Лист приподнялся поближе к тому, что можно было бы принять за голову... – Мама! Мама!! – кто-то громко кричал над нею. То ли Натан, то ли Гарик. – Что случилось? Чего ты так кричишь? – испугалась Вита Моисеевна. Она обнаружила, что лежит под столом. Как ни странно, ничего у нее не болело. Однако она не стала успокаивать Гарика, позволила уложить себя на диван и сбегать за помощью к Алле Васильевне. Алла Васильевна на сей раз не проявила своей обычной горячности, не упрекнула Гарика в том, что восьмидесятисемилетняя мать брошена на произвол судьбы. И скорую вызывать отсоветовала. – Ничего страшного! Это она уснула сидя. Вы же знаете, Гарик: она все время засыпает, когда телевизор смотрит. Или читает. Она у нас однажды "Дикую Розу" смотрела – и вдруг съехала со стула, как мешочек! И без стука. Испугала всех. Сколько я вам говорю! – напустилась она на Виту Моисеевну. – Не сидите вы на стульях! Вот же низкое кресло есть! Диван! Вита Моисеевна еле дождалась, когда она уберется. Попросила Гарика подать ей таблетку седуксена и тридцать капель корвалола. Гарик подал безропотно. И воды принес. Вита Моисеевна чувствовала, что может подняться, но не спешила с этим. Испуг Гарика и без того прошел обидно быстро. – Я нашла метрику… – сообщила Вита Моисеевна слабым голосом. – А я за этим и пришел! – оживился Гарик. – Вспомнил, что у нас на антресолях валяется черная сумка со старыми бумагами. – Там она и лежала, – ответила Вита Моисеевна, строго глядя в потолок. – Конечно, Лера напрасно подняла из-за бумажки такой шум... Было видно, что Гарику слова эти дались непросто. – Прибыло письмо от Анечки. Она считает, что это все не так уж существенно. – Ты принес письмо? – нерасчетливо встрепенулась Вита Моисеевна. – Что же ты сразу мне не дал? – Давай-ка я его прочту тебе вслух. – Нет-нет, я сама! Или ты что-то там не хочешь мне показывать? – Ничего подобного, – пожал плечами Гарик и протянул ей два голубых листка. Вита Моисеевна тут же обнаружила место, которое от нее собирались скрыть. Анечка просила осторожно подготовить Виту Моисеевну к тому, что такой уютной комнатки, какую она оставляет в Киеве, у нее уже не будет. Что придется пользоваться старыми чужими вещами. Что тех, кто перебирает и капризничает, в Америке не любят. "Я очень прошу вас, – писала Анечка, и ясно было, что это реакция на только что полученное письмо. Видно, Лера, Соня или сам Гарик жаловались ей на Виту Моисеевну. – Не воюйте с бабушкой! Наоборот. Пусть обязательно везет с собой все свои тряпочки: занавесочки, покрывальца. Все, что пройдет по весу. Пусть лучше одежды возьмет поменьше. С этими покрывальцами и занавесочками ей будет здесь легче прижиться. В крайнем случае, что-то можно будет отправить сюда и посылкой". Вита Моисеевна несколько дней носила с собой это письмо и все перечитывала трогательные Анечкины слова. Подумать только! Девочка, которая ни дня не прожила в доме Виты Моисеевны, которую хамка и самодурка-мать с пеленок настраивала против отцовской родни, которую Вита Моисеевна ни разу не искупала, с которой ни разу не поговорила по душам – понимала ее лучше, чем те, в кого Вита Моисеевна вложила все свои силы и душу! Главное – после этого письма Виту Моисеевну оставили в покое. Она делала то, что находила нужным. Стирала, крахмалила, гладила. Регулярно приходил Гарик. Взвешивал сложенные вещи и покорно, без комментариев, уносил на почту. Квитанции Вита Моисеевна аккуратно подшивала, к каждой подклеивала списочек с перечнем уложенных в посылку предметов. Гарик и чемоданы ее безропотно перепаковывал по двадцать раз. Только из-за бульонниц с ней поспорил. Он уверял, что на эти шесть фарфоровых двуручных посудин потребуется отдельный баул. Они, дескать, не укладываются одна в другую и, вообще, непонятно, зачем нужны. Вита Моисеевна действительно ни разу ими не пользовалась, но ведь теперь начиналась совершенно новая жизнь! Никак нельзя было втолковать Гарику, что именно там, в новой жизни, они и обретут свой настоящий смысл. Рисовалось что-то такое... благородное... Гости-американцы, очарованные, удивленные изысканным приемом Виты Моисеевны… В ней сладко бурлил, созревая, некий план… смесь гимназического бала, журфикса в доме Лебедевых и офицерской вечеринки. Причем непременно с этими бульонницами! Но, к сожалению, не было рядом Анечки, чтобы поддержать ее, и Вита Моисеевна сдалась. Самое обидное – бульонницы и купить никто не захотел! Хорошо хоть, детки не стали язвить по этому поводу. Должно быть, находились под впечатлением от найденных писем Натана... Май выдался такой теплый, нежный! Будто нарочно для того, чтобы жальче было уезжать. Лерка вдруг, без всяких просьб, явилась со своим благоверным, принесла картошку, чеснок, мясо биточное. Сама и обед сготовила: у Виты Моисеевны как раз нарывал палец на правой руке. Полезла в кладовку, вытащила из корзины грязное белье и перестирала. Там не много было: несколько рубашек, лифчики… Но все-таки! Вдобавок Вита Моисеевна услышала, как Лерка говорит мужу – он как раз развешивал на балконе белье: – Я от этой стирки удовольствие получила! Ни запаха, ни пятнышка! Как будто его из шкафа вынули, а не из корзины! В тот же вечер Сонечку показали по телевизору. Ее балетный кружок занял первое место на олимпиаде. Сначала дети исполнили несколько танцев. Потом им задавали вопросы. Одна девочка сказала: "Софья Борисовна – наш идеал. Это самый ласковый и добрый человек на всем свете!" И тут на экране появляется Соня... Стрижечка-каре, глаза большие, светлые, голосок скромный, интеллигентный. Хотелось смотреть и смотреть на нее! И просто не верилось, что такая может орать и размахивать мокрой тряпкой, может так подло перемигиваться из-за какой-то цепочки… Фея – да и только! И в довершение всего она говорит: "Увлечение балетом у нас – семейная традиция. Моя бабушка прекрасно танцевала и привила любовь к танцам мне". Оказывается, они нарочно пришли именно в этот день, чтобы устроить ей сюрприз. А Гарик... Это вообще не рассказать – как он водил ее фотографироваться! Фотограф уже снимать хочет, а он: "Нет, подождите!" То воротничок ей поправит, то волосы уложит попышнее и с накатом на лоб... Вышли из ателье – солнышко, никуда не хочется идти. Рядом уличное кафе, столики беленькие, новые! – Посидим? – спрашивает Гарик. – Что тебе взять? Хочешь итальянское мороженое? Может, еще сок? Костюм на нем светло-серый, рубашка такая белая, что аж слепит. И легкая-легкая седина в волосах... Молоденькие девчонки с соседнего столика – зырк, зырк... Ну как устоять мужчине?! Не будь ее рядом – конечно, завел бы очередной флирт! Вита Моисеевна уже и не помнила, когда они вот так сидели в последний раз. Кажется, в Ленинграде на экскурсии. И снова она испытывала ту же приятную гордость: вот мы сидим вдвоем, сын и мать, красивые, нарядные, и нас просто нельзя не заметить, не запомнить... Вита Моисеевна понимала, как эффектно рядом с костюмом Гарика выглядит ее собственное бледно-лимонное платье. И чувства были под стать: светлые, возвышенные... Никаких таких чулок, никаких веников... Перед ней сидел ее сынок, ее мальчик, и мысль о том, что они расстаются надолго, а, может, даже навсегда, впервые посетила ее и буквально сотрясла. – Ты что? – спросил Гарик. – Ничего, – с трудом ответила она. – Анечка уже подала на меня документы. Может, у меня все это получится как-нибудь побыстрее. Я ведь один, мне и продавать ничего не надо будет. Глядишь, через год-полтора и я к вам переберусь. – Конечно! – оживилась Вита Моисеевна. – Тебе вообще будет легче. Ты сможешь сразу заехать ко мне! И она с удовольствием прикинула, что это будет подходящий случай, чтобы распечатать новенький комплект индийского белья. – Хочешь, я возьму тебе заварные пирожные? – предложил Гарик. – Ты же любишь. Пирожных Вита Моисеевна не покупала уже года два и ела их с жадностью, хотя "перестроечный" крем был сделан из чего угодно, только не из сливочного масла. Но об этом она промолчала. Видно было, что и Гарику очень хорошо сидеть вот так, за столиком. Он посматривал на часы с досадой. – Мне очень жалко, мама, – сказал он наконец, – но я к трем должен попасть в одно место. Давай посидим еще полчаса, а потом я отправлю тебя домой на такси, а сам поеду туда. Вита Моисеевна и на такси не ездила давным-давно. Горделиво усаживалась она на заднем сидении, с удовольствием смотрела в окошко, вдыхала речной воздух, пока машина проезжала по набережной. Но где-то возле речного вокзала, как раз на повороте, ей в голову пришла ужасная мысль. Она вдруг поняла, зачем Гарик так тонко усыплял ее бдительность. И для чего истратил такие деньги на такси – вместо того, чтобы спокойно отвезти ее домой на трамвае. Ясно, что где-то возле кафе его ждала другая машина, более быстрая, так что Гарик уже успел побывать в квартире и забрал оттуда все, что хотел. Опрометью бросилась она из машины к парадному. Зацепившись о порог, упала, очень больно ударила руку, но тут же вскочила с неожиданной ловкостью и заметалась между лестницей и лифтом, не зная, откуда ждать появления сына. Наконец, предпочла лифт. Дрожащими руками отперла замок. Многие вещи из дома она уже распродала, и в этом беспорядке трудно было понять, рылся там кто-то или нет. Документы лежали в супнице. Кольцо, цепочка и пенсия – все оказалось на своих местах. Вита Моисеевна уже успокоилась было и отправилась на кухню варить манную кашу, когда вспомнила о керамической сахарнице и ринулась к ней... И с ужасом обнаружила, что сорок долларов, полученных за холодильник, там не лежат. Сначала она позвонила Бэте. Но той не оказалось дома. Тогда она позвонила Лерке и прямо сказала ей: "Твой брат – подлый вор. А я – большая дура, что не послушалась вашего отца и не вышла замуж. И если бы я вас сдала в интернат, вы бы меня больше ценили. Если бы я на первое место ставила не вас, а вашего отца…" Тут Лерка начала визжать прямо с места, без разгона. "Ты не нас ставила на первое место! Ты себя ставила на первое место, везде и всегда! Что ты отца без конца выставляешь?! Он бы тебе такие письма не писал, если бы знал, что ты ни разу не съездишь к нему на могилу!" – Ты что, не знаешь, что это у черта в зубах, что туда никакой транспорт не ходит?! – Не надо было денег жалеть! – орала Лерка. – Наняла бы машину! – Что же ты не наняла?! Тебе он тоже не чужой, кажется! Тут Лерка что-то такое понесла, что уже и понять было невозможно. Вита Моисеевна не стала ее дослушивать и сразу позвонила Мане. – Вот! – говорит. – Поздравляю! Ты его защищала, этого выродка, а он у меня украл сорок долларов! Хватит с меня! Сейчас же вызываю милицию – и пусть его к черту арестуют! – Ты с ума сошла! – зашепелявила Маня. – Подожди, я скоро приеду! И действительно, притащилась минут через сорок. Милицию Вита Моисеевна не вызвала: стыдно было впускать чужих людей в такой тарарам. Часть мебели уже вывезли, рассортированная одежда лежала прямо среди комнаты на простынях, пятью неустойчивыми горками. Сгоряча она попыталась придать всему этому более приличный вид, но тут обнаружилось, что ушибленная рука распухает, и какой-то синяк, очень странный, полез на две стороны... Маня хотела звонить на "скорую помощь", но Вита Моисеевна испугалась, что ее куда-нибудь повезут и снова придется оставить добро без присмотра. Тогда Маня бросилась звонить Лерке и потребовала, чтобы та немедленно приехала. А затем полезла в буфет... Нет! Ну, подумайте сами… Может ли быть такое: человек лезет в чужой буфет, снимает крышку с чайничка и достает оттуда пропавшие деньги? Причем, рассматривает их с таким интересом! Я, дескать, никогда раньше долларов не видела… Будь на ее месте хитрая Бэтя, она бы все обставила куда правдоподобнее. Перерыла бы сначала квартиру, место придумала бы получше… Но, поскольку Бэти дома не оказалось, Гарику, видно, пришлось обратиться к Мане. А та подошла с этими деньгами в кулаке к первой попавшейся посудине и сделала вид, что нашла их там. И еще радуется вслух, что они такие жесткие и благодаря этому не намокли! Будто Вита Моисеевна могла их сунуть в чайничек, которым пользуется, и не посмотрела, что на дне еще есть заварка! А эта дуреха вместо того, чтобы помалкивать, нагло заявляет: "Я раньше сомневалась немножко, допускала мысль, что Гарик прячет от тебя кое-какие вещи назло, но теперь вижу, что он ни в чем не виноват!" Это она уже при Лерке сказала. А та на нее же и набросилась. "Я от вас такого не ожидала, тетя Маня! Пусть эта... выжила из ума, но как вы могли даже на секунду подумать, что Гарик трогал ее барахло! Он же святой, если мог ее выдерживать столько лет! Отдал ей лучшую комнату, каждый год отправлял в ведомственный дом отдыха! С ней там носились, как с писаной торбой! Как же – ведь это мама Георгия Натановича! Отказался из-за нее от личной жизни, в конце концов ушел совсем из собственного дома, чтобы она не бесилась! А сейчас? За чьи деньги он ее старые лохмотья пересылает в Америку?! Его уже весь почтамт знает! Приемщицы хохочут, когда проверяют ее штопаные трусы и блузки! А вы говорите: "Прятал назло!" Сколько она ему нервов перевела с этими манишками! А теперь сама соглашается, что их можно выбросить! Да я бы на месте Гарика, чем носить эту дрянь на почту, выбросила бы ее по дороге в первый же мусорный ящик!" Орала Лерка полчаса, не меньше. Но в конце концов вызвали-таки "скорую". Оказалось, что у Виты Моисеевны перелом пястной кости. И в Америку она уехала с гипсом на руке. Из-за этой руки и в аэропорту получилась сцена. Таможенники шутя спросили, нет ли у нее под гипсом "золота и бриллиантов". Вита Моисеевна не поняла, что имеется в виду всем известный фильм, и стала возмущаться и выкладывать им свою героическую биографию. А те – может, для того, чтобы приструнить старуху – велели предъявить содержимое ее карманов. Ну, и вытащили оттуда бабкину вязаную шаль, которую Бэтя тайно принесла в аэропорт и сунула в карман плаща Виты Моисеевны. Оттого и был у Виты Моисеевны вороватый вид. Но откуда таможенникам было знать, что боится Вита Моисеевна не их, а своей бесноватой дочери? Развернули шаль при всех… Ну, и обнаружились в центре две дырки… Одна поменьше, а во вторую – так и голова могла бы пролезть… Лерка, которая уже прошла досмотр, при виде этих дыр так разошлась, что Маня в голос заревела, а Бэтя затрясла на Лерку кулаком: "Закрой свой рот, девчонка!" И чужие люди вокруг зашумели: "Как вам не стыдно! Оставьте в покое старуху! Отдайте старухе шаль!" "Она и абажур у меня забрала!! – закаркала окрыленная Вита Моисеевна. – Пусть абажур мне вернет! Голубой с хризантемами!" А Лерка торжествующе вопила через барьер, из-за границы, из другого мира: "Слышите?! Слышите?! Теперь вы поняли, что она выжила из ума?!" Сама толстая, черная, возле носа бородавка, за последние дни лет на десять постарела! А Вита Моисеевна и вовсе сдала – старее своей шали, жалкая, как птенчик, выпавший из гнезда... Стыд и срам... Господи, господи! Что ты делаешь с нами? Зачем? Чтобы ближним нашим было легче перенести потерю? Напрасно. И без того они переживут, привыкнут... Чтобы нам самим было легче расстаться с этим миром? Так вот знай, Господи, что Вита Моисеевна сейчас боится смерти куда больше, чем в тот день, когда она сидела в красном плюшевом пальтишке на теплой навозной куче. Под ясным солнышком... И больше, чем в тот вечер, когда, взволнованная и азартная, она шла рядом с Колей Лебедевым, готовясь постоять за честь родного города... – Понимаешь, – прерывающимся от спешки и мороза голосом рассказывал Коля. – Этот Ладейников… он такой заносчивый! "Я показал бы вам, как у нас в Петрограде танцуют настоящую мазурку! Но где здесь у вас найдешь партнершу..." Вот сейчас ты ему покажешь! Молодой снег легко нахрустывал под их ногами. На Вите Моисеевне было синее пальто, отороченное белым каракулем. Белая муфта болталась на шнуре влево-вправо. В русской гимназии ярко светились окна второго этажа. Вита Моисеевна скинула на руки Коле свои посыпанные тающими блестками вещи и вошла в зал, с деланной робостью опустив глаза. Но чужака разглядеть успела, успела заметить и одобрительный взгляд, относящийся к трехъярусному кружеву ее передника, ко всей ее складной фигурке. Подметила она и снисходительное недоверие, с которым кадет протянул ей руку. Она нарочно подкармливала это недоверие, чуть неуклюже следуя за ним к центру зала... И Коля Лебедев моргал непонимающе, неузнавающе – пока она не ударила ножкой о ножку и не понеслась внезапно с места, так что у кадета удивленно вытянулось лицо... Коля Лебедев мгновенно расцвел! Смотрел на нее восхищенно и гордо – будто не только привел ее сюда, но сам и на свет произвел! сам нарядил в этот белопенный передник! А как он смотрел на нее потом, на вокзале, когда они с Маней и Бэтей провожали его в Москву! Переводил умиленные голубые глаза с одной на другую и повторял: – "Три сестры!" Ну прямо "три сестры!" Я всегда удивлялся: откуда в нашей провинции – такая красота? Столько вкуса, столько изящества! Они стояли, благодарно потупясь, растроганные. Хотя выглядели в тот день не наилучшим образом. У Бэти опухла левая нога, так что к ней вместо туфли пришлось привязать зеленый комнатный тапок. Вита Моисеевна ради дорогого гостя купила импортную краску, от которой волосы у нее взялись рыжими пятнами. А у Мани как раз накануне сломалась верхняя челюсть, и ее пришлось отдать в починку. 1999 – 2002 гг. наверх