Тут Вита Моисеевна снова швырнула трубку! На этот раз под пластырем что-то хрустнуло, и оказалось, что больше там не гудит. Вита Моисеевна даже обрадовалась: теперь Бэтя никак не могла ее достать. Супруг Аллы Васильевны, который обычно с удовольствием чинил ей разные мелочи, возвращался домой к семи, и Вита Моисеевна весь день выглядывала его в окошко. Поломка оказалась пустяковая, но Вита Моисеевна задержалась у соседей до девяти вечера. Собственная квартира при вечернем освещении вдруг показалась ей какой-то пустой и как бы злорадно подчеркивающей эту свою пустоту. Как только Вита Моисеевна подключила телефон, раздался звонок. – Что случилось? – спросила Маня. – Почему ты весь день не брала трубку? – Нарочно не брала, – сурово ответила Вита Моисеевна. – Чтобы эта сумасшедшая не морочила мне голову. – Ты мерила вечернее давление? – спросила явно осведомленная Маня. – Сто семьдесят на сто, – не без гордости ответила Вита Моисеевна. Но малахольная Маня не испугалась. – Для нашего возраста – неплохо. – Смотря к какому давлению привык организм! – обиделась Вита Моисеевна и как бы нехотя добавила: – У меня целый день идет носом кровь! – Наверное, ты его поковыряла, – невозмутимо отозвалась Маня. – Лера тоже так считает. – Знаешь что? – сказала Вита Моисеевна. – Можешь позвонить Лере и сообщить ей, что я не еду ни в какую Америку и не собираюсь давать ей разрешение на отъезд! И пусть придет эта ее сотрудница и заберет свои сорок долларов за холодильник! Я его уже не продаю! – Послушай, Вита… – сказала Маня. – Твои дети лучше, чем ты думаешь. Они тебя жалеют и не говорят тебе правду, а я тебе ее скажу! Вот ты на Лерочку обиделась, что она утром к тебе не побежала. Сказала на нее такие слова, что даже повторить нельзя. А у нее утром было давление двести тридцать на сто десять. Вчера она потянула машину стиральную, и у нее такое ущемление нерва, что она не может ни стоять, ни лежать! И температура поднялась. Тридцать восемь и два. Лучше бы она тебе сказала все, как есть. И пусть на меня Лерочка обижается, пусть на меня Бэтя кричит, но я тебе и главное скажу. Про Америку. Это им профессор велел уехать в Америку, который Сонечке операцию делал. Тебе сказали, что анализ у Сонечки хороший, а на самом деле он плохой. Ее надо увезти подальше от нашей радиации! Поэтому Лерочка и сходит с ума. – Тут Манин низкий голос дрогнул. – Только ты не поднимай панику: операцию сделали удачно, а в Америке ее подлечат… Странно... Насколько знала себя Вита Моисеевна, ее реакция должна была быть совсем иной. Ей полагалось бы испугаться, заплакать, заломить руки, броситься искать специалистов по своим старым каналам... Она даже растерялась от собственного неестественного спокойствия и стала нарочно растравлять себя. Вспоминала Соню совсем маленькой. Как она учила ее сидеть на горшочке… Как в кафе чужой мужчина подошел к Вите Моисеевне и начал громко восхищаться: какой воспитанный, аккуратный ребенок! Вспомнила, как вела ее в первый класс... Да если б, не дай бог, тогда ей сказали, что у Сонечки это заболевание, она бы... Но сейчас... То ли ей не верилось. То ли слишком живо стояли в глазах картинки дачной жизни. Вот Соня брезгливо сбрасывает со своего топчана нижнее белье Виты Моисеевны и орет на нее, как какая-то торговка… Вот Соня ехидно перемигивается с матерью, указывая своим острым подбородком на бабушкину цепочку… Ну да, неловко получилось… Пообещала эту цепочку Соне – и забыла. Но, в конце концов, она ведь не говорила, что отдаст ей цепочку прямо завтра! Хорошо еще, что не подарила ее на свадьбу Анечке... Лерка бы ее со свету сжила. Гарик, дурачок, считает, что у него лучшая сестра на свете. Знал бы, как она следит за тем, чтобы его Анечка, не дай бог, не получила что-нибудь лишнее от бабки! В конце концов, что ей делать, если у нее две внучки, а цепочка одна? И почему вообще она должна остаться без цепочки?! Почему Гарик не сказал ей: "Мама, ты всю жизнь так тяжело трудилась! Пусть у тебя будет цепочка хоть на старости лет!" Почему надо было мать оскорбить?! "Подавись ты своей цепочкой и перестань девочкам морочить голову! Я уже сам купил Ане цепочку!" Купил – и правильно! С такой зарплатой уже давно мог это сделать! Кстати, и Соня достаточно зарабатывает. И в школе, и статьями. Почему же надо все забрать у бабушки? Будто она не человек, будто ей ничего не нужно! Хоть ложись и умирай, как ей посоветовала Бэтя. Хотя, в сущности, Бэтя права: чем дольше живешь, тем больше неприятностей… Только этого ей не хватало на закате дней – узнать, что у ее внучки такая болезнь! И тут-таки она заплакала, заломила руки, как тогда, когда Сонечка упала в детстве с сундука и ей накладывали швы в хирургии, а они с матерью, слыша ее крик, рвали на себе волосы в коридоре… – Мама, – сказала сквозь слезы Вита Моисеевна. – Ты слышишь, что у нас произошло? Я знаю: у тебя большие заслуги перед богом. Проси его за Сонечку… Хотя она и свинья! Он тебе не откажет. Ты же была святая! И ты, папа, проси! Хоть ты ее не знал и не дожил до ее рождения! И ты, Натан, проси! Обращалась она по очереди к ажурной белой шали, висящей на спинке стула, к портрету Натана, стоящему на буфете, к подцепленной сбоку отцовской трости. Это называлось у нее "семейный совет". И от палки, и от шали что-то исходило, совершенно явное… Почти ответы. А вот Натан молчал. То ли потому, что фотография была плохая... Тяжелый, напряженный взгляд, напоминающий Лерку в ее худшие времена. То ли в самой Вите Моисеевне что-то сбили эти сны про обугленное дерево... Мысленно обращаясь к Натану, она давно уже видела не его, а именно это дерево, сутуло сидящее у стола. Вита Моисеевна так привыкла к нему, что, пожалуй, не испугалась бы, появись оно вдруг и на самом деле. Она оглянулась. Комната была пуста. Свет от низко висящей люстры падал прямо на стол, на бахромчатую салфетку, на букетик хризантем в хрустальной кружечке. – Вот сказано в Библии… – всхлипнула Вита Моисеевна. – "Чти отца своего и мать свою, чтобы было у тебя все хорошо!" Уж кому-кому, а вам известно, как я вас чтила! Да что там чтила – как я любила, обожала вас! Так я спрашиваю: за что мне такая жизнь? За что мне такие мучения?! – Виточка! – мягким вкрадчивым голосом отозвалась шаль. – Жизнь как жизнь… А разве моя жизнь была лучше? Что такое ты пережила, чего не пережила я? Те же погромы, и война, и революция, и голод, и снова война... Дотянула даже до этого "дела врачей"! И разве я не овдовела, и разве я не потеряла своих родителей? А Натан? Ты же знаешь, я любила его, как родного сына. Виту Моисеевну изумила наивность матери, но она постаралась ответить со всем возможным уважением. – Ну, мама, все-таки ты овдовела не в тридцать с лишним… – Ви-и-та… – с нежной укоризной кашлянула трость. – Каждому – свое. Все получают поровну хорошего и плохого. Разве мало было у тебя в жизни радости? Ты возьми хоть телевизор! Знала бы ты, как я жалею, что не дожил до телевизора! Включил – и ты не один дома. И столько всего узнаешь! Видишь, что делается в разных концах света. А холодильник? А вода из-под крана – прямо в доме, да еще и горячая! А посмотри, какая у тебя красивая комнатка! Душа отдыхает! – Так в том-то и дело! В том-то и дело! – воскликнула Вита Моисеевна. – Теперь меня лишают и этой комнатки! Я должна бросить все свои вещи, нажитые годами по одной – и ехать неизвестно куда с Леркой, которая уже разговаривать разучилась и только орет, только орет! Обзывает мои вещи старым барахлом! – Вита, ты же сама говоришь: у нее ребенок болеет. Помнишь, у тебя в третьем классе палец нарывал и пришлось снимать ноготь – так мы с мамой чуть с ума не сошли! А тут такое дело... Вита Моисеевна вспомнила про палец и заплакала, наконец, совсем уже по-настоящему – будто скупой редкий дождь перешел в буйный ливень. Не о себе, не о Сонечке, не о сыночке ее Мишеньке, который может остаться сиротой... О Лерке. Даже представить себе побоялась, что тогда будет с Леркой. Так и пошла вся в слезах включать телевизор. Как раз через минуту начинался ее сериал. Изображение на экране было нерезкое, испещренное какими-то пятнами и точками. Как всегда. Но тут она вдруг подумала, что раз Гарик наверняка не придет ночевать – не будет беды, если она посмотрит серию по его телевизору, новенькому, цветному. Узнает хоть, действительно ли она такая красавица, эта Клара... Оказалось – дебелая девка, с крупными грубыми чертами. Непонятно, почему в нее все так влюблялись? И серия выдалась неудачная. Одни неприятности! Валентин без сознания в реанимации. Эта мерзавка-кузина к нему пробралась и хочет отключить аппаратуру… И ни одной сестры вокруг, ни няньки! Вита Моисеевна не выдержала и закричала: "Что это у вас в Бразилии за больницы такие?! Где персонал? У вас же больного вместе с кроватью можно вынести!" Так расстроилась, что по рассеянности сжевала несколько орешков и два печеньица – прямо под рукой лежали. И тут же ей ясно представилась Леркина злорадная ухмылочка, отчего всю жалость к ней как ветром сдуло! Ну и что? Ну и съела пару орешков мать, которая шесть лет стояла раком на китайской границе, чтобы вырастить тебе редисочку! И ни одной не попробовала сама! Так что в пятьдесят лет у нее все зубы были искусственные. И ты еще, наглая, ждешь, что после таких оскорблений мать будет отдавать тебе московские батоны и яйца?! У вас тоже есть друзья в Москве. Вот пусть они вам и передают "чистые" продукты для внука! Нет! Такого ужаса родители ее все-таки не пережили… Они бы такого и не поняли. Выходишь из парадного – утро райское, все цветет, зеленеет. Весна роскошная, как никогда! А навстречу тебе бежит соседка и кричит: "Вэртайтесь в дом, Вита Моисеевна! В Чернобыле реактор взорвался и весь атом летит на нас! Хуже, чем бомба!" Счастливые люди! Прожили жизнь и не знали, что такое "Чернобыль", что такое "радиация". Не знали они, каково это – когда ешь со страхом яблочко или листик петрушки, когда открываешь форточку – и чувствуешь, как свежий воздух вливается тебе в легкие… а ты думаешь: что там, в этом глотке воздуха? Не он ли станет причиной твоей смерти? Да если бы не Вита Моисеевна, они бы и ребенка оставили в зараженном городе! Это она подняла шум, потребовала вывезти из Киева хотя бы Мишеньку. Подумаешь – "уволят с работы"! Нашли бы другую работу! Был бы жив отец Виты Моисеевны – он бы всю семью отправил подальше! Не дожидался бы, пока начнется паника. С ним бы не стали спорить. А Вита Моисеевна… Что ж, над ней все только насмехались – и дети, и внуки. Звонили и с ехидством докладывали: "Ну, слыхала? Пожар на реакторе погасили! А ты уже готова была удирать в чем стояла! Что ты шум поднимаешь? Ты что, телевизор не смотришь, не слушаешь радио? Неужели ты такая Складовская, такой Жолио Кюри, что понимаешь больше, чем профессор-ядерщик?" – "Да! – сказала им Вита Моисеевна. – В жизни я понимаю больше, чем ваш профессор! Мой папа не рассуждал… Все бросил и всего лишился! Но зато я вернулась домой целая и невредимая! А ученый Лурье боялся оставить свою газету! И Сендерович доказывал всем, что в нашем городе погром немыслим. И что же? Лурье остался без головы, а у Сендеровича пьяные бандиты забрали дочерей, чистых интеллигентных девочек – и надругались над ними!" Слава Богу, Вита Моисеевна не стала выслушивать дальше их гнусные шуточки. Оформила отпуск, купила билет на Москву, спокойно села в вагон на свое место. Без давки, без крика… В тот день на вокзале людей было даже меньше, чем обычно, и все делали вид, что едут просто по каким-то своим делам. Вот и Вита Моисеевна сказала попутчикам, что в Москве собираются выпускники ее гимназии. А правнука она взяла с собой, чтобы показать его старым друзьям. И никого вроде бы не удивило, что дама далеко за семьдесят тащит на встречу с однокашниками двухгодовалого капризного ребенка. Да… Он ей все нервы вымотал, правнук ненаглядный! Сначала не хотел есть Леркину гречневую кашу. Действительно, невкусную. Потом стал выплевывать вкусный салат Виты Моисеевны. Первый салат, зелененький, с крутым яичком и парниковым огурцом! Но Вита Моисеевна его заморочила... Будто он козленок, а она – бабушка-коза. Мекала на все купе, так что он съел весь салат и еще немножко каши. А потом гордая одержанной победой Вита Моисеевна отправилась мыть банку и услышала, как какая-то женщина шепотом объясняет другой, что нельзя ничего покупать на улице. Что продукты, простоявшие несколько часов на открытом воздухе в ящиках, несомненно, заражены, и отмыть их невозможно, Надо срезать с них верхний слой. И то – после мытья и просушки, потому что вода тоже заражена. У Виты Моисеевны сердце оборвалось: она вспомнила, как утром выбирала из ящика зеленые гофрированные листья и еще изумлялась, что за такой прелестью не выстроилась очередь. А потом несла свой салат, как букет: жаль было мять в кульке такую красоту... В районе Брянска, не называя вещи прямо, решили, что отъехали достаточно далеко от опасной зоны, и стали открывать окна. Поди знай, что как раз в это время над брянскими лесами расстреливали идущее на Москву облако! А Вита Моисеевна поставила внука на приступочку, поближе к свежему воздуху. И сама вдыхала с жадной взволнованной печалью. Будто слушала оркестр запахов: дыхание остывающего к вечеру леса, влажных трав, случайных прудиков у самой обочины, истлевшего сена, костра, коров, печальных и заброшенных под высоким темнеющим небом. Ребенок встречал их восторженным криком, никого из попутчиков не умилявшим. Вита Моисеевна впервые была с ним наедине и вообще столь длительное время. Увы! Она должна была признаться себе, что этот ребенок вообще не из тех, кто вызывает симпатию у посторонних людей. Не то что Лерка с ее бантами или сладенький Гарик, Анечка, Соня. Вроде и нет никакого дефекта... Он был обыкновенный, а Вита Моисеевна воспринимала это как инвалидность. Бэтя, подруга дорогая, вечно злилась: "Почему твои дети, твои внуки должны быть лучше других? Почему тебе надо, чтобы все ими восхищались?" Значит, надо. Тебе не надо – это твое право. Откровенно говоря, Бэтиных детей только и можно было похвалить за какую-нибудь вещицу: туфельки там... или шапочку. И Вите Моисеевне обидно было сознавать, что Сонечкин ребенок получился такой же. Она почти не удивилась тому, что друзья, встречавшие ее на безлюдном Киевском вокзале, обращались с Мишенькой бережно, но равнодушно. Будто он был лишь частью багажа – как сумка или чемодан. Все свое внимание они сосредоточили на Вите Моисеевне. Только и слышно было: "Вита не меняется! Вита, как всегда, самая элегантная!" Она даже почувствовала себя как бы виноватой... Что делать! Не выдержала… Всю дорогу от Киева до Москвы она представляла себе, как выйдет из вагона – в черном платье, печальная, подавленная… Но когда пошли за окном знакомые московские пригороды, Вита Моисеевна взволновалась, забыла вдруг, зачем едет в Москву. Распаковала чемодан, переоделась в свой новенький светло-серый костюмчик, а в последнюю минуту успела даже припудриться и подкрасить губы... Так что спустилась на перрон не испуганная, не взлохмаченная… Она шла с букетом, а рядом, перебивая друг друга, Федя Мусатов, Фима Юдович, Петя Готлиб и Яша Готлиб наперебой рассказывали ей последние новости. Все такие веселые, такие возбужденные! И так это все напоминало ее молодость, ее шумные наезды с Дальнего Востока, что она даже вздрогнула, когда увидела в витрине свое отражение. Впрочем, Виту Моисеевну отрезвление почти не расстроило. Вот Бэтя сразу начала бы бурчать: "Боже, во что я превратилась! Морщины возле рта, как у мужика, щеки повисли, как у бульдога! И пятна, как на жабе, и шея, как у индюка!" Это у нее называется "быть объективной". Или Маня… Та вообще подходит к зеркалу, только чтобы пыль с него смахнуть. А Вита Моисеевна увидела себя в витрине и подумала: "На свой возраст я выгляжу просто замечательно!" Тем более, что у нее не было никаких пятен. И глаза у нее тоже совершенно не изменились. Не то что у Бэти: действительно, какие-то мятые шторы над глазами! Да и у Мани глаза не ахти! Завалились в мозги, веки коричневые, дряблые, еще и левый слезный канал забит! А у Виты Моисеевны веки гладкие, чистые! Подбровья, как у девушки! Ресницы, правда, то ли поседели, то ли вообще куда-то делись... Но и без них красиво. Глаза по-прежнему светло-серые, ясные. О костюмчике и говорить нечего! В молодости она о таком и не мечтала! Короче, шла Вита Моисеевна, и одно только ее огорчало: что Лерка ничего этого не видит. И не слышит, как все эти профессора, журналисты, математики поют дифирамбы ее матери. Не видит, как Канторович открывает перед ней дверь зеленой "Волги". Как она едет на дачу по просторному шоссе. Как Петина Катя, и их кудрявая седая дочка, и их близнецы-правнуки выбегают ей навстречу, как они целуют Виту Моисеевну! Как хозяйка дачи с детьми вышла смотреть, кого это ее жильцы так ждали, для кого так старались? В комнатке Виты Моисеевны все уже было чистенько застелено. Стол на веранде стоял накрытый, а среди тарелок белела ваза с цветущей вишневой веткой. И Ося Канторович посмотрел на Петю Готлиба: что, дескать, не забывается первая любовь? А Петя только улыбнулся еле заметно и легонечко кивнул... И так все пошло у нее хорошо! За каких-то пару дней ребенок округлился, порозовел! Выучил четыре стихотворения! По вечерам ходили с Готлибами гулять до сельмага, вдоль дамбы... Мишенька пьянел от свежего воздуха и мгновенно засыпал. Лерка приехала и диву далась, когда его увидела. "И как тебе это удалось?" – "Обыкновенно. К ребенку терпение нужно", – со скромной назидательностью отвечала Вита Моисеевна. Несколько дней Лерка вела себя по-человечески. Убедилась в том, что мать была права. Что уезжать следовало сразу, до паники. Сама-то она еле протиснулась в поезд и всю дорогу сидела. Приехала мятая, глаза вытаращенные, щеки в красных пятнах. "Ты и представления не имеешь, что там сейчас делается! На вокзале давка, хуже, чем в начале войны! Детей через головы передают, просовывают в окна! Билетов уже никто не проверяет – кто может, тот и пробивается. Нас на одной полке сидело четверо. Я только Бога благодарила за то, что успела ребенка отправить до всего этого!" Ну? Как вам нравится?! "Она" успела! Вита Моисеевна еле удержалась, чтобы не напомнить Лерке, как она обзывала мать сумасшедшей и паникершей. Сказала только – и то не Лерке в укор! – что надо было увезти и Сонечку. Господи! Какой она открыла рот! "Сонечка принимает выпускные экзамены! Дети должны поступать в институт!" Хорошо, что рядом оказались Готлибы. Лерка заметила, как они переглянулись, и замолчала. Ну, еще пару раз выражала там свое неудовольствие… Когда Вита Моисеевна выбиралась в Москву. Ей, видите ли, тяжело "одной с ребенком!" А как же справлялась с ним Вита Моисеевна? И какое твое дело, зачем мать едет в Москву? – Ты не спектакли едешь смотреть, а наряды свои показывать! Сколько ты платьев набрала? Когда уже ты свой ассортимент исчерпаешь? Вита Моисеевна на это спокойно ответила, что ей не нужно ехать в театр, чтобы надеть хорошее платье. Лерка стала хохотать, как Мефистофель. "Уж это точно! Уж это точно! Ты и в сельмаг напялишь золотую цепочку! И за молоком идти – нагладишь свои манишки, чтобы корова похвалила твой тонкий вкус!" Кто бы уже тут удержался? Кто бы ей на это не ответил? Вот и Вита Моисеевна не выдержала. "Да! Я думаю, что даже корове приятнее видеть мою манишку, чем твой драный халат! Ты же выбросить его собиралась! Что же ты его в Москву притащила? Ты вокруг посмотри! Какой луг, какие деревья! Какие цветочки под ногами! Какое облачко на небе! Кто же тебе дал право портить всю эту красоту своим замызганным халатом?!!" Вот и все, больше ничего такого не было. Пока не приехала Соня. Вита Моисеевна так радовалась ее приезду! В первый день Соня возилась с ребенком, без конца повторяла, что его узнать нельзя. "Бабушка, ты волшебница!" На следующий день Готлибы устроили грандиозный праздник. Собрали земляков. Всех, кто не умер и не уехал за границу. Внук Феди Мусатова договорился на работе, и ему на весь день выделили автобус. К десяти утра он привез на дачу всю компанию. С салатами, с холодцом и разными деликатесами, которых даже в Москве без блата не достанешь. Кое-кто приехал с детьми, внуками и правнуками. Но не потому, что по немощи нуждался в сопровождающих. Слава Богу, все крепко держались на собственных ногах! Энергичные, бодрые. Многие еще работали! Даже Рома Бронфман, старший из них. Сам он уже не оперировал, но продолжал преподавать и консультировать. В молодости они с Витой Моисеевной были не так уж близки. Рома дружил со старшим братом Натана. Но после войны, когда их осталось так мало, образовалась одна общая компания, большей частью осевшая в Москве. Причем каждый москвич считал своим долгом красиво принять земляка, сводить его к лучшим московским врачам, на Таганку и в Третьяковку. Но такого, чтобы собрать всех вместе, не бывало, кажется, никогда. Все были просто счастливы и наперебой благодарили Виту Моисеевну. Стол накрыли во дворе под яблонями. Погода была изумительной. Пахло лугом, деревней. Видно было, что и молодежь довольна. Поначалу Сонечка оказалась в центре внимания. От нее ждали каких-то особых новостей, но то, что она рассказывала, было уже всем известно. Почти у каждого имелись родственники в Киеве. В пионерлагерь, где хозяйкина дочь работала диетсестрой, завезли "чернобыльских" детей, и те творили там черт знает что. А на малейшее замечание нагло заявляли, что облучены, а потому долго не протянут и хотят побольше успеть в этой жизни. Майя Мусатова рассказала, как ей пришлось выбросить ведро клубники, привезенное сестрой из Житомира. В институте клубнику проверили на радиоактивность, и она "зашкалила". Кто-то возмущался бабкой, которая обманывала на базаре покупателей: "Та вы що, нэ з Кыева мы, нэ з Кыева! Моя клубнычка з Борысполя!" И все вместе бурно радовались тому, что радиоактивное облако не дошло до Москвы. Эту их столичную радость Вита Моисеевна находила не вполне приличной. Впрочем, мелкие бестактности терялись в общем обилии тепла и нежности. Как хорошо сиделось, как хорошо говорилось! Только в старости и можно позволить себе такую откровенность! Да еще после рюмочки дорогого коньяка. Начал Петя Готлиб. – Я хочу выпить за Виту! За первую любовь, которая никогда не забывается! Если бы ты знала, Вита, как я тебя в детстве любил! Помню, Гриша покойный (мы тогда спали на одной кровати) спрашивает: "Что ты все крутишься? Что ты все вздыхаешь? Спать невозможно!" – "Знаешь что, Гриша… – отвечаю. – Я Виту люблю!" – "Ну и что? – он спрашивает. – Ее и Натан любит, и Милька, и Фимка, и Женя Кузьмин!" – "Что же мне делать?" – я спрашиваю. "Ничего, – говорит. – Любить!" Вита Моисеевна с трудом удерживалась, чтобы не взглянуть в Леркину сторону. – Кто из нас не был влюблен в Виту! – подхватил Фима Юдович. – Это же была наша городская Уланова! – А я вам скажу, – перебил Рома Бронфман, – что я и от Улановой такого удовольствия не получал! "Цыганочку" помните? Щечки эти пухленькие с ямочками помните? Ее же съесть хотелось! – Правильно делал Натан, что гонял меня… – вздохнул прилично захмелевший Фима Юдович. – Я-таки всегда мечтал ее отбить! Жена его – третья, косметичка – сидит, улыбается через силу. – Может, Вита, ты нам и сейчас "цыганочку" станцуешь? – предложил Бронфман. Поднялся и начал хлопать. А за ним и все остальные. Ну, "цыганочку" – не "цыганочку", а танго Вита Моисеевна станцевала… Со всеми по очереди. И с Петей Готлибом, и с Фимой Юдовичем, и с Яшей Готлибом, и с этим, с Леней Дубинским, который описался на уроке каллиграфии. Потом снова сели за стол, ели курицу по какому-то грузинскому рецепту и голубцы по какому-то армянскому. Вкусные, но, честно говоря, Вите Моисеевне больше нравились обычные, такие, какие делали у них в городе. Она даже не выдержала, прямо так и сказала. И все ее поддержали. – Я еще помню, Вита, – сказал Яша Готлиб, – как твоя мама передавала в кастрюле голубцы, когда я ехал в Киев в командировки. А потом я возвращал ей эту кастрюлю и докладывал, как вы там в Киеве живете. – Какие мы были глупые! – подхватил Петя Готлиб. – Молодая пара, жили в одной комнатке и каждый раз у них кто-то оставался ночевать! Помню, как-то я лежу и слышу шепот: "Нет, Натан, неудобно!" – "Да он уже спит!" Все расхохотались, только Лерка – самая "интеллигентная" – поджала губы. – Естественно, нас тянуло к ним! У них в любой конуре был такой уют, что не хотелось уходить! – А помните ее наряды? Когда они приезжали к родителям Натана, весь город спешил посмотреть! Это же у нас было, как демонстрация последних мод в Доме моделей! Даже в самые тяжелые времена! И ведь ткани были самые простенькие, но сшито было с таким вкусом, с такой выдумкой! – А как она одевала ребенка? Какие она ей укладывала локоны! Такая всегда была холеная девочка! А помните, как Вита ставила ее на стул, и она стишки читала? Помнишь, Лера? "Дама сдавала в багаж диван, чемодан, саковяж..." Тут все стали наперебой вспоминать этот "саковяж" и даже Леркины интонации, и как она сказала Юдовичу: "Забери свои мандарины, потому что я больная и все равно не буду тебе рассказывать стихи!" И как Лерка трехлетняя потерялась на вокзале, и ее искала милиция. И как она сказала Пете Готлибу: "Дядя, я поймала бывшую божию коровку!" – поскольку в детском саду ей объяснили, что бога больше нет. Вита Моисеевна посмотрела на дочь – и даже вздрогнула: неужели это та Лерочка, которая бегала в белых трусиках по газону и ловила бабочек?! Вся какая-то тяжелая, квадратная, лицо неприветливое… Даже улыбка ничего не исправляет. А помада какая! Главное, к платью совсем не подходит, к блекло-синему! Ну, положим, ткань еще ничего. Но как сшито! Ни одна женщина за столом не одета хуже! Вырез кривой, вытачки торчат кверху из-под мышки, рукава морщат, проймы тесные… Предлагала же ей Вита Моисеевна: "Давай, я пойду с тобой на примерку". Нет! Ни за что! "Ты над портными измываешься! Они тебя ненавидят и все тебе делают назло!" Ну что ж... зато Лерку они любят! Сразу видно: постарались для нее… Впрочем, в тот вечер Вита Моисеевна как-то не очень думала о Лерке. Ей вообще не думалось ни о чем плохом. Давно уже она не бывала так счастлива! Все было прекрасно: и люди, и погода… Никому не хотелось уезжать домой. Собираться стали, когда совсем уже стемнело. Перед тем, как сесть в автобус, каждый прощался с Витой Моисеевной. Целовали ее, приглашали в гости. Честно говоря, Вита Моисеевна надеялась, что после такого вечера Лерка что-то поймет, изменит свое отношение к матери. Собственно, в тот день они с Леркой друг другу и двух слов сказать не успели. И никаких замечаний Вита Моисеевна ей не делала. Тем более, что после отъезда гостей Лерка с Соней остались в саду, а Вита Моисеевна поспешила в комнату. Достала из сумочки фотографию и поставила на подоконнике, так, чтобы ее освещала лампочка с веранды. "Ну вот, – тихо сказала Вита Моисеевна. – Я танцевала весь вечер, я пользовалась успехом. Ну и что с того? Что у тебя убыло? Вот ты за мной уже сорок пять лет не следишь, и я могла бы делать, что хочу. И что? Много раз я тебе изменила? А ты меня чуть не гулящей считал! Засады на меня устраивал! Всю молодость отравил – и себе, и мне!" Ей показалось, что выражение лица у Натана стало немножко виноватым. Она заснула быстро, полная светлых надежд на завтрашний день. И что же? Наутро Соня устраивает ей разгон. Поднялась ни свет ни заря, вымылась, оставила после себя громадную лужу на веранде, а когда Вита Моисеевна стала ее вытирать (без единого упрека, между прочим!), вдруг заорала так, что чуть не повылетали стекла. "Я тебе не мама! Я тебе не позволю над собой издеваться! Хватит того, что ты маме и дяде Гарику век укоротила!" И слышно, как в комнате начинает реветь в голос Лерка. Плюс хозяйская собака разошлась под дверью. Вита Моисеевна стояла с тряпкой и никак не могла понять, чего, собственно, Соня от нее хочет. Но на всякий случай уточнила, что эту комнату сняла она, Вита Моисеевна, за свои личные деньги. Что, отправляя с нею ребенка в Москву, никто не поинтересовался, есть ли у нее на что купить ему молоко или кусочек мяса. – Не беспокойся! – совсем уже завизжала Соня. – Я тебе все до копейки возвращу, когда получу отпускные! Купишь себе тридцать пятое платье! Ты одна получаешь больше, чем папа с мамой, вместе взятые! Могла бы и помочь своей дочке, подарить ей приличные туфли! Жалко, что я вчера не рассказала твоим старичкам, какая ты преданная мать! Как ты двум внучкам десять лет дарила одну цепочку – и в результате себе оставила! – Что вы все готовы мне перегрызть горло за эту цепочку?! Сколько вам надо цепочек?! А мне, может, эту цепочку придется когда-нибудь отдать человеку, который будет за мной ухаживать! На вас надежды нет! Потому я и вынуждена в таком возрасте ездить тремя транспортами на работу! Чтобы иметь собственную копейку на старость! А не для того, чтобы твоей маме туфли покупать! У нее есть муж! Пусть возьмет в школе лишнюю нагрузку – и покупает, что ей нужно! Ты спроси у него, у своего папочки, как она была одета, пока жила на моем иждивении! Как куколка на витрине! Тут Лерка выбегает на веранду в розовой комбинации с бретельками, накрученными на черные бретельки лифчика – ушить их, видно, тоже денег не хватает. – Соня! На кого ты тратишь свои силы?! У нее же маразм! Она же сама с собой разговаривает! Иди-иди, устрой свой семейный совет! Расскажи своему мужу, как ты, старуха бесстыжая, кокетничала вчера целый день и меняла три раза наряды! И это в то время, когда все твои родные подвергаются такой опасности! Ты же забыла, почему ты приехала сюда! Там люди несчастные не знают, куда им деваться! Солдатики голыми руками сбрасывают с реактора всякую гадость! Пожарники, мальчики молоденькие, уже гниют заживо в больнице! А ты – старуха – строишь глазки и танцуешь! Вита Моисеевна просто опешила. – Так что? Получается, я виновата, что не полезла тоже на крышу реактора?! А ты не знаешь, случайно, Лера: может, там был и тот парень, которого ты перед всем классом опозорила из-за грязных носков? У Лерки аж голос пропал. – Падаль, – хрипит, – падаль… И после этого они ждали, что она будет отдавать им продукты, которые ее друзья, старые люди, покупали, отвозили на вокзал, платили проводнику, а она перед работой должна была успеть встретить утренний московский поезд! Вам нужны чистые продукты для ребенка? Пожалуйста! Договоритесь, заплатите, поднимайтесь в шесть утра. Пусть ваш недоучка-зять сходит один раз в неделю вместо тенниса на вокзал. Вите Моисеевне тоже не хотелось вставать в такую рань! Ей тоже неловко было "затруднять людей"! Но что делать, если она ничего киевского не могла есть? И вкус какой-то не такой, и запах подозрительный… Посмотришь на муку, приставшую ко дну батона, на блестки по срезу колбасы – и спазмы горло сжимают. Думаешь: вот это оно и есть… Этот самый цезий и стронций... Неизвестно вообще, чем бы это все для Виты Моисеевны кончилось, если бы не началась чехарда с перестройкой. Сначала исчезли продукты в Москве, и Вита Моисеевна стала передавать в Москву радиоактивный сыр и сахар. А потом вообще пошли эти съезды по телевизору... После съездов начались сериалы… Весь день как на иголках: найдет она своего украденного ребенка или нет? А какие стали делать передачи! Сколько появилось талантливых, умных людей! Бывало, смотрит Вита Моисеевна на этих трех мальчиков из "Взгляда" – и сердце аж зайдется! И не может решить, который из них самый красивый. В Молчанова она просто влюбилась. Он чем-то напоминал ей Александра Кузьмича, когда тот еще не развелся с Ольгой Порфирьевной. Особенно его речь. Такой благородный, интеллигентный голос! А главное – о чем говорили. Каких людей вспомнили! Вита Моисеевна слушала знакомые с детства имена Бухарина, Раскольникова – и ощущала приливы гордости, будто речь шла о ее близких родственниках. Наконец-то стали называть вещи собственными именами. Говорили, в сущности, то, что все и так знали – но не шепотом говорили, не в очереди, не на лавочке в садике. А во всеуслышанье, с экрана! Как все плохо! В медицине! В промышленности! В сельском хозяйстве! В соцобеспечении! Пенсии маленькие, продуктов нет – но как приятно было, что перестали делать из тебя дурака! А трансляция съезда была еще интереснее всех других передач! Надо же: смотрели съезд с утра до вечера! Каждое выступление обсуждали! Вита Моисеевна оставляла открытой дверь туалета, чтобы чего-то важного не пропустить! Ела под телевизором. Прихватит из кухни кастрюльку с кашей и сама не заметит, как ее съест. Разварилась – не разварилась, пригорела – не пригорела… Вите Моисеевне было все равно. То и дело звонила Бэте. "Ты слышала, что сказал Попов? Ты слышала, что сказал Собчак? Какой умница! А какой умница Власов?! Недаром я его всегда любила! Я на его лицо равнодушно смотреть не могу! Знаешь, на кого он похож? На Мишу Ройтмана! Правда? Такой же интеллигентный!" Голос у нее срывался от восторга. И так же радостно была возбуждена Бэтя. Даже Маня малахольная – и та говорила: "Ну, теперь-то все пойдет по-другому!" Казалось, это светлое пробуждение вот-вот брызнет с экранов в дома, на заводы, на прилавки. "Помнишь, Бэтя, – ликовала Вита Моисеевна, – как папа говорил: "Надо только позволить частную инициативу – и через неделю страну завалят товарами!" Да-а... Чудесное было время. Будто открыли окно – и оттуда дохнуло свежим воздухом... А потом потихоньку и мусорником повеяло. Лерка – это ж надо быть такой мерзавкой! – еще и растравит, ткнет пальцем в больное место. "Ну что? Читала статью твоего обожаемого Власова? Слыхала, что говорят про твоего ненаглядного Собчака?" Мужа своего науськала. "Вита Моисеевна! Деньги обесцениваются! Давайте снимем с книжки ваши сбережения и купим домик в селе". Зачем? Что ты при твоем геморрое будешь делать с этим домиком, с этой землей? К земле хорошие руки нужны, а не голос Левитана. ДАЛЬШЕ >>> наверх