Естественно, при такой бережливости у нее постоянно оставалась лишняя краска. А отцу Виты Моисеевны выдавали на работе мягкую коричневую ткань. На портянки. Портянок он не носил и ткань эту за копейки продавал на толкучке, пока Вита Моисеевна не придумала делать из нее "гобелены". Она нашла художницу, которая нарисовала трафарет: в середине – Красная Шапочка с Волком, по бокам – деревья, а внизу – грибы и цветы. Отец так гордился этими гобеленчиками! Бывало, смотрит, смотрит, как она работает… Наконец сощурится и скажет: "Из тебя, Вита, получился бы хороший художник!" И под этим взглядом Вита Моисеевна чувствовала себя едва ли не Васнецовым... Случалось, что отец возвращался с толкучки, не продав "гобелена" – так он даже неудачу превращал в радость. Всегда оказывалось, что именно этот нравился ему больше других, и он просто счастлив, что может полюбоваться им еще несколько дней! И что, видимо, именно поэтому он и торговал неудачно. Покупатели толпились вокруг него целый день… Одна дама сказала, что это – настоящее искусство, одна девочка плакала, один военный обещал прийти в следующий раз... Если же "гобелен" продавался, то отец рассказывал, что буквально не успел его развернуть! Что две женщины подрались из-за него, а другие продавцы говорили, что за такую красоту можно просить и вдвое больше. Да, умел отец из чего угодно сделать праздник! Даже когда он слег и Вите Моисеевне приходилось каждый день стирать его постель и не спать ночами – она не ждала, как другие, чтобы это поскорее закончилось, а просила Бога: "Пусть поживет еще хоть немножко!" Ехать было так приятно… Ночь спокойная, улицы пустые. Таксист вел машину мягко. Вита Моисеевна утирала платочком слезы, но плакала она уже не от Леркиного хамства. Так... От любви к отцу, к матери… Ко всему вокруг… Вспомнила вдруг, как рабочие на похоронах хвалили отца, рассказывали, что он всегда помнил, кто какой любит инструмент… Откладывал специально для каждого особое сверло, особый напильник… Как к нему все ходили советоваться… Он еще жив был, когда закрылась артель игрушек. К тому времени Вита Моисеевна уже и гобеленчики не делала: у отца стали отказывать ноги, он больше не мог ходить на толкучку. И Вите Моисеевне ходить запретил. "Жалко, конечно, бросать, но тебе там не место. Сразу милиция прицепится, финотдел..." В торговлю тоже идти не позволил. "Другие будут воровать, а тебя посадят. Успокойся и подожди немного. Обязательно подвернется что-нибудь другое, почище". И ведь так оно и получилось! Уже через месяц она стала подрабатывать на халатах. До того из поликлиники их носили в прачечную. Там и стирали ужасно, и ткань рвалась после двух-трех стирок. А Вита Моисеевна и так привыкла, что на плите вечно вываривается белье. Приоткроешь дверь на всю длину цепочки, чтобы пар выходил на лестницу… Отбелишь, накрахмалишь, нагладишь – и кажется, будто эти халаты не из бязи, а из фарфора! Вита Моисеевна нарочно крутилась возле кладовой, когда их раздавали. Слушала, как все восхищаются... Профессор Жуковский говорил: "Приходишь к вам в отделение – и в глазах светло! Не то, что в стационаре. Там все ходят желтые, мятые…" Она все гадала, знает ли он, чья это работа. Соколова могла и разболтать. Вите Моисеевне, которая и так подрабатывала манипуляционной сестрой в лоркабинете, не хотелось понижать свой статус. Должность главного статистика оплачивалась скромно, но была престижной, поскольку статистик имел дело в основном с начальством. Отчеты ее были безукоризненны во всех отношениях, и, возможно, благодаря им поликлиника считалась одной из лучших в городе. Уж Вита Моисеевна не орала на весь коридор: "Понедельник кончается на "ник" или на "нек"?" – как эта фифочка, которую поспешили принять на ее место, когда она попросила очередной отпуск за свой счет. "У вас глубокий пенсионный возраст, а мы должны давать дорогу молодым кадрам". Причем Нонка, закадычная подруга с сорок второго года, вместо того, чтобы вступиться за Виту Моисеевну, на нее же и набросилась. "Хватит! Сколько можно! Ты уже в своей жизни наработалась, пора и отдохнуть!" А когда Вита Моисеевна стала спорить, прошипела ей на ухо: "Нечего было болтать, что кто-то не заполняет карточки, а кто-то принимает частных больных! Тебя это не касалось! И пусть себе эта деваха пишет хоть "панидельнек" – все равно никто ваших отчетов не читает!" Подруга, называется! Разругаться бы с ней... Но... Вот, сидит... Рожа суровая, коса на затылке, как в молодости – только выкрашена хной. И усы вздрагивают, как всегда, только теперь жесткие, седые. Глаз зыркает озабоченно... – Ты в порядке, Вита? Если нужно, я могу у тебя переночевать. – Нет-нет! Зачем? Что это – первый раз меня дочка смешивает с грязью? – Все потому, Вита, что мы нашим детям под ноги вместо половиков стелились. А надо было с ними, как в деревне: приехал из армии – полезай на крышу, почини! – Сейчас уже и в селе не так, – скромно вмешался таксист. – Ваш, я слышу, хоть учился. А мой племянник ни учиться, ни работать не хочет. Пьет! Попал как раз на Нонкино больное место! Вита Моисеевна обрадовалась, когда такси затормозило под ее домом. Она неловко расцеловалась с подружкой и пошла к парадному. Пахло табаком, маттиолой. Как в Хмельнике, возле дома Ольги Порфирьевны... Как возле общежития в Казани, когда Натан учился на курсах повышения квалификации. Вита Моисеевна присела на лавочку: решила подождать, пока не появится кто-нибудь из загулявших соседей. Во многих окнах еще горел свет, но входить в парадное было боязно. Она не жалела о том, что отпустила Нонку. В отличие от Бэти и Мани, Нонка всегда и во всем обвиняла детей – причем с такой настоящей и тяжелой злостью, что Вита Моисеевна в конце концов пугалась и обижалась за них. Получалось, что ее дети чуть ли не хуже Нонкиного Петьки, а это никак не соответствовало действительности. Даже и сравнивать нечего! Петька еще в школу не ходил, а на него уже бегали жаловаться со всего двора – и местные, и эвакуированные. В третьем классе два года сидел, школу так и не кончил. В ремесленном тоже не блистал. А когда его устроили по блату на хорошую работу, тут же начал пить, а потом и вовсе попал в тюрьму за хулиганство. Так спрашивается: разве можно его сравнивать с Гариком? Это от зависти Нонка всю жизнь валила все в одну кучу… Вита Моисеевна вспомнила, как Гарик танцевал под елкой в костюме зайчика. Вспомнила, как, склонив головку, он старательно наглаживал себе рубашечку и пионерский галстук. Как после защиты декан факультета электроники пожимал ей руку и благодарил за то, что вырастила такого замечательного сына. Как в доме отдыха "Электронмаша" все расцветали, когда узнавали, что она – мать Георгия Натановича. Ей и холодильник в номер! И лишнюю подушку! А как они в Москве ходили вдвоем на концерты? И разве вчера только не сказала ей новая соседка: "Какой у вас красивый сын! Вы, наверное, такая счастливая!" Напрасно она рассказала ей под горячую руку и про дверь, и про веник, и про подмененный свитер... Все-таки много, много было радости! Наряжать их, купать по очереди в огромном тазу… Что за удовольствие было намыливать эти лодыжечки, эти подмышечки! Она поливала им на затылки из ковшика и думала, что не надо ей ничего другого! Не надо этого кожвенеролога, который таращится на нее, как кот на сметану, и никак не решится подойти! Не надо Ефима Юдовича, который развелся с очередной женой! Смотрела вслед уходящей Лерке, захлебываясь от гордости за ее аккуратненькие ножки, плечики, черные локоны, крепдешиновое платье. Любовалась ручкой, кокетливо отведенной в сторону и помахивающей ридикюлем... Впитывала одобрительный соседский говор: "Какая девочка! Какая умница! Студентка! Невеста!" Сидела у дверей своего подвала, приглядывая за урчащими в выварке халатами, и воображала себе, как станет Лерка учительницей... И Вита Моисеевна закажет ей пальто с настоящим соболем, блузку, полосатую, с басочкой, белым кружевным воротничком и манжетиками, с черным бархатным бантиком – как у Марецкой в фильме "Сельская учительница". И как Лерка в нарядном халатике, с маникюром, будет проверять тетради в спальне за аккуратным письменным столом. А Вита Моисеевна будет содержать в чистоте дом, тихо хлопотать на кухне, изящно сервировать ужин. И все они сядут вокруг стола: Вита Моисеевна с мамой, Лерка со своим красавцем мужем, Гарик с невестой. У каждого – вилка, нож и льняная салфетка. Будут сидеть подолгу, обсуждать новые книги, читать вслух статьи из газет... Из всего этого сбылись только пальто с соболем и полосатая блузка... То есть, Лерка, конечно, стала учительницей – но радости от этого не получилось никакой. Ее предмет дети не любили. На уроках проказничали, а Лерка отвечала им продуманной жестокостью, так что рассказы о школе были начисто лишены ожидавшейся благости. Ни дать, ни взять сводки с места боевых действий. Однажды Вита Моисеевна просто в ужас пришла – когда Лерка стала хвастать, как поставила на место своего главного школьного врага. "А я ему говорю: "Коломиец! Не подходите ближе, чем на два метра! К вашим носкам в придачу должны продавать противогаз!" И весь класс хохотал!" Даже муж ее не выдержал: "Лера! Но ведь это ужасно! Как ты можешь, ведь ты педагог!" Его-то самого ученики обожали, особенно девчонки. Этим своим голосом он вообще всех гипнотизировал. И Лерку в том числе. Она так и сказала: "А мне, мама, все равно, что у него лысина и кривые плечи! Когда он говорит, у меня такое чувство… Как будто меня заворачивают в облака!" Ладно... Кому что нужно... Вита Моисеевна и слова не сказала против. Ведь это ее, Леркин выбор, Леркино счастье. У каждого свои представления о романтике. Но если б счастье! Кроме этой лысины и плеч, у него оказалась еще пара отнюдь не романтических болячек. А главное – в довесок – мамочка, которая вечно сидит с ним рядом и кладет ему голову на плечо, пока Лерка прислуживает за столом. С семи до восьми он гуляет с мамочкой под ручку, а Лерка в это время проверяет горы неряшливых ученических тетрадей. Интеллигентная мамочка, которая кричит на весь вокзал вслед уходящему поезду: "Лера! Не позволяй ему поднимать чемодан! Не забывай о его геморрое!" И, как девчонку, отчитывает Лерку за купленные без спроса два метра штапеля. Лерку, которая зарабатывает в два раза больше, чем ее сыночек! В довершение всего старая дура принимает в своем доме нахалку-географичку и выслушивает ее сердечные тайны... Она, видите ли, влюбилась в этого "Левитана"! Надо же! Буквально влезла в молодую семью! Хоть бери и ради нее открывай гарем! Ну, с ней-то Вита Моисеевна разобралась: выждала подходящий момент, подняла с огня сковородку и пообещала: "Если я тебя здесь еще раз встречу – плесну в лицо кипящим маслом, так и знай!" И думаете, Лерка ее поблагодарила? Как же! еще на нее и набросилась. Зачем вмешивается не в свои дела! Вита Моисеевна стерпела. Понимала: поорет-поорет – и начнет жаловаться. На работе тяжело, свекровь уже неделю пилит за газовый шарфик… А вот не надо было Вите Моисеевне терпеть! Раз позволила на себя орать, второй… И пожалуйста: она уже не "мамуленька" и не "мамусечка" и не "ты у меня самая лучшая на свете!" Уже, оказывается, ничего особого она, Вита Моисеевна, не совершила. "Борина мать тоже потеряла мужа на фронте и вырастила его одна, без бабушек и дедушек! Но при этом успевала читать Толстого и Достоевского! Не увлекалась чтивом вроде "Женщины в белом"!" Да, Вита Моисеевна читала "Женщину в белом"! Но "увлекаться" у нее не было времени. Ибо пока ее дорогая сваха лежала на диване с Толстым и Достоевским, Вита Моисеевна ухаживала за умирающим отцом, у которого уже не было сил дойти до уличного туалета. Зашивала подкладку на пиджаках своего ненаглядного зятя-Качалова и стригла бахрому на его брюках. Такие брюки могли быть на сироте из детдома, а не на единственном сыне любительницы Толстого! Она Толстого читала, а Вита Моисеевна бежала среди ночи по пустым черным улицам самого бандитского района в городе, катилась вниз по щербатым ступенькам, которых не заметила в темноте. И в таком вот виде, с красными ссадинами на коленях, подняла среди ночи людей: "Мусенька! Помоги ради бога! Лерка рожает, а "скорая" не захотела везти ее в твою больницу!" Мало того, что сама с ума сходила, так еще и других заставляла! Просыпайся, Муся, несись среди ночи в чужую больницу, ссорься с коллегами, наживай себе неприятности! Там, видишь ли, Лерочка рожает! Та самая соседская куколка с черными локонами, которой твоя мама делала бантики из обрезков абажура! А она тебе, Муся, за то, что ты с ней целую ночь провозилась, еще и выговор сделает: незачем было, мол, разрезать промежность. Поссорила Виту Моисеевну с такой близкой подругой! Муся ведь тоже была с перчиком! Обиделась. Шестнадцать лет не звонила, не заходила! Но – тайно выспрашивала о Вите Моисеевне у общих знакомых. Все знала… А потом-таки не выдержала, подкараулила Бэтю. Велела передать Вите Моисеевне, чтобы та не вздумала соглашаться на обмен и селиться с Леркой в одной квартире. Лерка, мол, злая, тяжелая. Раз уж Вита Моисеевна не собирается устраивать свою личную жизнь, пусть лучше съедется с Гариком. Жена у него, конечно, не подарок, но зато сам он добрый и ласковый… Посмотрела бы Муся, как этот добрый ласковый Гарик бьет мать веником… Так и хочется позвонить ей и рассказать! Но Вита Моисеевна тоже гордая, не станет звонить первая. Раз ты такая, Мусенька – выведывай у своих шпионов, что и как. Знает Вита Моисеевна, кто это набирает ее номер и молчит в трубку! Пусть Гарик не рассказывает ей сказки про сбои на телефонном узле! Уж скорее она поверила бы в Леркины подслушивающие устройства. Но тут она согласна с зятем: сейчас столько людей уезжает за границу, что подслушивающих аппаратиков на всех не напасешься. И вообще органы вели бы себя по-другому. Разве это на них похоже? Звенит звонок. Вита Моисеевна снимает трубку. Тишина. Только что-то слегка пошурхивает, будто сдерживаемое дыхание. – Муся! – говорит Вита Моисеевна. – По правде сказать, я уже не помню точно, что там между нами получилось. Может, я и действительно брякнула что-то лишнее... Лерка накрутила. Во всяком случае... за столько лет можно уже простить... И слышно: в трубке шипит чуть иначе, чуть быстрее. – Мне так нужно было бы с тобой поговорить! Посоветоваться. Хотя предыдущий твой совет был не очень удачный… Лерка, конечно, мерзавка, истеричка, но она хоть руку на меня не поднимает. А твой Гарик... И тут Муся вешает трубку. Не хочет слышать правду. Будь это КГБ, они сразу бросили бы трубку. Или слушали бы до конца. Им-то что? Ну, развелся Гарик с женой, ну, уломал Виту Моисеевну сменять ее однокомнатную квартиру и его десятиметровую нору в коммуналке на квартиру двухкомнатную... С чего бы они всегда бросали трубку именно в этом месте?! И Муся напрасно бросает… Вита Моисеевна ни в чем ее не собирается упрекать. Сама, дура, надела себе на шею петлю собственными руками! Она-то надеялась: заживут с Гариком, как когда-то. Она наведет уют. Будут вместе завтракать, вместе смотреть телевизор... Ну, и вообще... Люди они уже немолодые. Бывает нужно, чтобы кто-то тебе лекарство подал, вызвал скорую помощь. Оно так и шло поначалу. Это же было счастье – смотреть, как он уписывает ее супчики и биточки! После Риткиного фасолевого супа на первое и толченой фасоли на второе. А то еще, бывало, вдруг явится домой с тортом. Или поставит среди стола коробку дорогих конфет. "Что такое, сынок? Что за праздник сегодня?" – "Как? Ты не знаешь? Третье февраля!" И так красиво хохочет! Глаза черные, брови, усы черные. И ранняя проседь, как у Натана. Но нет в выражении лица этой мрачной эльзоновской тяжести. Нет этого напряжения ни в форме носа, ни в губах... Как-то больше миловидности, размаха. А уж его манера устроить себе праздник в любой подвернувшийся день – точно блейнисовская! Это от отца Виты Моисеевны. Купить билеты на спектакль – в первом ряду! Оба нагладятся, нарядятся! Выйдут из дому под ручку – всеобщее внимание. "Вита Моисеевна! Какая вы счастливая! Иметь такого красавца-сына! Я вчера как увидела его в сером костюме... И вы в сером платье, с белой шалью на плечах, в черных туфельках, с черной сумочкой... Ну просто сомлела от красоты! Куда это вы шли? В гости?" Вот и сглазили… Ну, и Лерка, конечно, руку приложила. "Почему ты взяла себе большую комнату, а ему отвела маленькую?!" Интересно! А какая у него была до этого? Еще меньше на два метра! Вита Моисеевна только потому и согласилась на обмен, что получала как бы целиком свою прежнюю квартиру – плюс комнату для Гарика. Она и так много потеряла. Он ведь не унес в свою комнату обувь, пальто, инструменты, удочки, рюкзаки... Ей многими удобствами пришлось пожертвовать, чтобы все это разместить и содержать в порядке! Только ее комната и осталась в своем первозданном виде. Так неужели и этого она должна была лишиться?! Разве Лерка не знала, какого труда, каких жертв стоил матери чешский гарнитур? Хоть бы раз за два года она предложила: "Мама! Давай-ка я завтра схожу за тебя в мебельный отмечаться! А ты выспишься". Но это им никому в голову не пришло. А вот явиться, зыркать по сторонам глазами, как ревизор… "Не понимаю! Мой гарнитур и новее, и дороже, а твой почему-то смотрится лучше!" Ну прямо возьми и предложи ей поменяться! Конечно, если у нее обивка противная, темно-зеленая… Нет чтобы послушаться маминого совета и купить эти уцененные индийские скатерки! Серенькие, с бордовым и кремовым рисунком. Всего по шесть рублей штука! Никто их не брал, потому что размер неудобный. А Вита Моисеевна сразу сообразила, как их можно ловко разрезать и стачать, чтобы узор совпал! Получились шикарные покрывала на диван и два кресла, чехольчики на стулья, две роскошные наволочки для диванных подушек! И еще две салфеточки – на стол и постельную тумбу! Все это Вита Моисеевна обшила кремовой бахромой. Такой же бахромой обшила и шторы. Полгода ходила по магазинам, искала подходящую ткань. И нашла-таки! Кремовую, с рельефным узорчиком. Занавесочки повесила нежные, беленькие! И подоконник пустой. Вита Моисеевна в кочевой своей молодости не привыкла к вазонам. Считала, что достаточно ветвей за окном и букетика среди стола. Белый чистый подоконник так и наполнял всю комнату сиянием. Светлая полировка мебели отражала солнце, ярко блестели начищенные медные ручечки... Соседка, чужой человек, так и сказала: "Как же у вас хорошо, Вита Моисеевна! Даже солнышку от вас не хочется уходить!" Но ведь у Лерки своя голова на плечах! Зачем ей скатерки? "Это же мещанство – накрывать мебель!" "Полировка уже не в моде!" "Стол среди комнаты теперь никто не ставит!" Зато у нее, у Леры, все как у людей! Мебель мрачная, будто пыльная. Обивка за полгода затерлась на углах, засалилась. Не скажешь ведь гостям: "Не ерзайте, не трогайте грязными руками!" А подоконник? Вечно он у них облезлый от воды, весь заставлен столетниками и кактусами, от которых никакого уюта – только в глазах темно! Казалось бы: вот уже люстра точно такая же, как у Виты Моисеевны, с висячими кремовыми плафончиками! А света – не дает! И не втолкуешь Лерке, что свет должен падать на стол, иначе он пропадает даром! Но у нее на все есть ответ. "У тебя лучше напряжение в сети… У тебя солнечная сторона…" А у брата твоего какая? Но что у него освещать солнцу? Тарелку с кочанами и окурками? Свалку газет и журналов? Раскуроченный телевизор всеми кишками наружу? Конечно, надо срочно поменяться с мамой комнатами! В большой ведь и кочанов поместится больше! И пусть там Гарик прожигает дырки своими папиросами, пусть оставляет на сутки несобранную постель, пусть водит туда своих женщин! А мама целый день будет сидеть в тесной будке, как собака. Да если бы он позволил, Вита Моисеевна за два дня сделала бы из его комнаты картинку! Ладно. Пусть живет, как ему нравится. Вита Моисеевна и порога его не переступит! Назло ей купил цветной телевизор и поставил у себя. Слышит, что у матери сгорел кинескоп, но не скажет: "Мама, зайди сюда, посмотришь свой сериал!" Порядочный человек вообще поставил бы его в большой комнате. Зачем на двоих два телевизора?! Якобы ему сериалы не нравятся. Это он Бэте так объяснил. А Лерке он сказал, что не может слышать, как мать комментирует каждое слово. А Мане сказал, что смотрит иногда чуть ли не всю ночь. Вот это точно! Причем звук не убирает, так что ей приходится ночами не спать и слушать его похабщину через стену… Ну, а конфеты? Проходишь мимо его двери и видишь: на письменном столе развороченная коробка конфет. Причем – дорогих! Таких он и в хорошие времена не покупал. Людям месяцами зарплату не платят, а он приносит в дом такие конфеты! Конечно же, ей назло! Но если даже Лерка права, если он действительно зарабатывает теперь в четыре раза больше, чем прежде – тем более стыдно прятать конфеты от матери, которая вырастила тебя без отца, надрывалась на трех работах, чтобы всунуть тебе в рот кусок получше! Вита Моисеевна так и сказала Лерке: "Вот я пойду в этот его институт богатый и расскажу им, как он жрет втихаря!" А Лерка... этим своим голоском... недаром ее дети в школе ненавидят! Не за Сосюру и не за Тычину – за этот голосок. "Иди-иди! Только ты им все по порядку расскажи! Как ты ему жизнь поломала! Как ты ему в душу лезла! Как ты на свою дверь замок нацепила и перетащила в свою комнату сахар и крупу! Ты же первая завела себе отдельное хозяйство! Ну так и ешь свои крупы, а на его конфеты не зарься! И потом, он их не прячет и не пересчитывает! Я тебя хорошо знаю: не может такого быть, чтобы ты к ним не приложилась!" Ну?! "Поломала жизнь"! Чем? Тем, что не позволила ему водить в дом женщин легкого поведения? Как же не легкого, если они заводят романы при живых мужьях?! Ну, та, с которой он в командировке познакомился, возможно, и была порядочная, но разве Вита Моисеевна виновата, что она обиделась на Гарика? Вдруг звонит звонок... за дверью чужая женщина с чемоданчиком: "Мне нужен Георгий Натанович" – "Георгия Натановича нет" – "Простите. А когда он будет?" – "Через месяц. Он уехал на курорт". Она поворачивается и уходит. Конечно, он тоже не виноват. Вечно эти проблемы с горящими путевками! Вдруг предлагают Ялту, почти даром. Как раз по его профилю! За один день сдай все анализы, оформи курортную карту... Конечно! Он закрутился и забыл, что пригласил ее как раз на это время. Но мать тут при чем? Надо было предупредить! Придумать какую-то версию! Если бы он тогда так не разошелся – и она никогда не попрекнула бы его пропавшими чулками! А крупу она перенесла в комнату, потому что на кухне стали появляться муравьи. Еще за год до того она могла позволить себе выбросить пакет, в котором завелись насекомые – а тут, когда всей ее пенсии хватает на десять килограммов крупы, возишься с каждым поганым остаточком, прокаливаешь его в духовке, перебираешь по одной рисинке, радуешься, что в кладовке завалялась гречка с неизвестных времен, чуть ли не со старой квартиры, ешь без аппетита, возможно даже с риском для жизни! – а он без спроса берет два кулька и увозит к Петьке на дачу! Разве она хоть слово сказала, когда он на себя одного варил кашу из целого стакана крупы? Но – два пакета! Тут уж ясно было, что он их потащил либо к дорогой своей бывшей жене, либо кому-то из своих преданных дружков! В то время, как ни один из этих паразитов не выбрался к нему в больницу! Кроме мамы, некому было сидеть возле него, когда он выходил из наркоза, некому было таскать ему на гору в урологию печеную картошку! Тогда-то он был шелковый! "Мамочка! Знакомьтесь, это моя мамочка пришла!" И не какая-нибудь бестолковая старуха, а подтянутая, элегантная женщина, надушенная хорошими духами! В наглаженном белоснежном халате! Полезный человек, медработник с колоссальным опытом! Так он же потом и это перекрутил! Оказывается, она во все лезла со своими советами и строила из себя профессора! Нет! Права Нонка Соколова! Тысячу раз права! Вита Моисеевна заслужила такое к себе отношение, если после всего этого пошла к Лерке на день рождения! Позволила при чужих людях вытирать об себя ноги! А теперь вот сидит на лавочке, ждет своего мерзавца-сына, который придет и скажет ей какую-нибудь гадость. "Ну, что, – скажет, – боялась войти в парадное? Боялась, что тебя в лифте ограбят или изнасилуют?" Когда нет свидетелей, он и матом может послать. Но Вита Моисеевна не доставит ему такого удовольствия! Тем более, что в кошельке у нее – одна мелочь. Вита Моисеевна поднялась со скамейки. Ночь вокруг была такая возвышенная, торжественная. Дома стояли на плоской земле, длинные, темные, похожие на корабли, которые чудом разминулись. Гордо отряхнув юбку, Вита Моисеевна направилась к лифту. Несуетливыми движениями отперла свою дверь. Свет в передней показался болезненно ярким. Она вырвала два листка из блокнота и на одном написала: "Меняю двухкомнатную квартиру на третьем этаже на однокомнатную + комната в общей квартире". Эту записку она положила на подзеркальник в коридоре. Затем взялась сочинять вторую. "Передай своей сестре, что я прерываю с ней всяческие отношения. Пускай едет в свою Америку сама. И не рассчитывает на мою пенсию и другие льготы. Ничего-ничего! Ее дочка ответит ей такой же благодарностью!" Этот листок она занесла в комнату Гарика и прислонила к коробке от конфет, в которую теперь был горкой насыпан арахис. Вита Моисеевна взяла было пару ядрышек, но передумала и бросила их обратно. И что же? Утром она выходит из своей комнаты и обнаруживает: записка так и стоит нетронутая, а Гарика в доме нет. Что она должна была подумать? Человек за рулем, выпил... Не то чтобы много, но... Она набрала рабочий номер Гарика и измененным голосом попросила его к телефону. Но Гарика и на работе не было. Тут Вита Моисеевна испугалась окончательно. Конечно, он мог остаться на ночь у Лерки, мог назло ей потащиться к кому-нибудь из друзей или к одной из своих "в высшей степени благородных"... Но не явиться на работу... Вита Моисеевна приняла таблетку циннаризина, двадцать капель корвалола и стала звонить по всем известным ей телефонам. Была половина одиннадцатого утра, и трубку нигде не снимали. Только у Яшки откликнулась простуженная Милка и сонно прохрипела: "Дядя Гарик вчера уехал от тети Леры первым. А что?" Выходило, что бессмысленно звонить и Лерке в школу. – Что мне делать? – спросила себя вслух Вита Моисеевна. – Куда обратиться? В милицию? По больницам? Она набрала "ноль" начинающим дрожать пальцем, а в "двойку" уже и вовсе попасть не смогла. Постучала по трубе Алле Васильевне – четыре раза, как условились. Открыла входную дверь. Вообще-то обращаться к этой соседке не хотелось: уж очень азартно относилась она к злоключениям Виты Моисеевны! Будто следила за сюжетом многосерийного фильма, где дети Виты Моисеевны исполняют роли злодеев. Это иногда бывало и кстати. Но не тогда же, когда Гарика неизвестно где искать! К сожалению, с другими соседками нельзя было поддерживать связь по трубе, да и тонограф имелся только у Аллы Васильевны. Она тут же явилась с этим своим драгоценным аппаратом и очень обрадовалась, когда оказалось, что давление у Виты Моисеевны действительно подскочило. Алла Васильевна предложила вызвать скорую помощь, но Вита Моисеевна наотрез отказалась: на Леркины именины она собиралась второпях и не могла допустить, чтобы кто-то увидел ее комнату в таком беспорядке. Она приняла полтаблетки тенорика, приложила к икрам горчичники и попросила на всякий случай позвонить Лерке – вдруг у нее сегодня нет уроков на первой смене. И надо же – Лерка оказалась дома, томным голосом откликнулась: "Ал-ло!" Алле Васильевне стало жаль, что известия у нее недостаточно роковые. Она постаралась говорить сухо, но с подчеркнутым драматизмом. – Лера! Сейчас же приезжай! Твоя мать в ужасном состоянии! – Что там у нее? – спросила Лерка скорее с досадой, чем с испугом. – Очередная "ринорея"? "Диарея"? Или, может быть, не дай бог, "обстипация?" – У нее давление сто семьдесят пять на сто. Твой братец не явился ночевать и его нигде нету – ни на работе, ни по друзьям. – Ну, что? – спросила Вита Моисеевна, приподнявшись на локте. – Говорит, что она тоже заболела и ждет врача. Говорит, чтобы вы тоже вызвали участкового. А за Гарика... – Чтоб она сдохла! – с плаксивым гневом выкрикнула Вита Моисеевна. Алла Васильевна опешила и, помолчав, растерянно добавила: – Бросила трубку. По-моему, она услышала... – И пусть! – начала страстно всхлипывать Вита Моисеевна. – Я ей это еще раз повторю! – Вот так смотрю на вас, – покачала головой Алла Васильевна, – и думаю: какое счастье, что у меня нет детей! Так я звоню в поликлинику. Вызову Петрову. После ее ухода Вита Моисеевна поднялась, убрала в шкаф вещи и стала подметать пол. Она очень дорожила уважением язвы-участковой и не могла допустить, чтобы та из квартиры в квартиру понесла весть, что, дескать, сегодня и у Виты Моисеевны в квартире "скрипел под ногами песочек"… Потянувшись веником под тумбочку, Вита Моисеевна вдруг увидела на полу красную каплю. И тут же – неизвестно откуда взявшуюся вторую. Похолодев, она выпрямилась и пальцем провела под носом. Палец оказался ярко-красным... Вообще-то подобное зрелище с детства было достаточно привычным для Виты Моисеевны. Но тут, на фоне повышенного давления, после ночи, которую она считала бессонной... "Скорая помощь" приехала достаточно быстро и к состоянию Виты Моисеевны отнеслась вполне уважительно. Тем более, что для большей важности среди комнаты был оставлен тазик с окровавленными тряпками. Кроме того, Вита Моисеевна соврала, что кровь идет уже второй час и что она приняла две таблетки адельфана. Ее даже поругали, сказали, что не надо было заниматься самолечением, что две таблетки адельфана человека в ее положении могли просто убить. Вита Моисеевна прекрасно помнила, как все было на самом деле, но вместе с тем она как бы... вошла в роль. Хотелось, чтобы вызвали детей... чтобы они увидели этот тазик... Хотелось даже инсульта, причем со смертельным исходом… Чтобы у них начались угрызения совести, чтобы они вспомнили все ее труды и жертвы, чтобы поняли, каково это – остаться без мамы. И так она сладко плакала, совсем позабыв об исчезновении Гарика… Но тут позвонила Бэтя, подруга дорогая… Ни "здрасте", ни "как ты себя чувствуешь?" – сразу, без подготовки: – Что ты устроила истерику и подняла шум на весь город? Он у Риты. – У какой Риты? – У какой! – ядовитый смешочек. – У жены своей, у бывшей. – Они что же, снова помирились? – растерялась Вита Моисеевна. – Да куда им снова мириться! – хмыкнула Бэтя. – Просто Рита предложила ему пожить в Анечкиной комнате. Пожалела. Так что успокойся, никто больше не будет красть твои простыни и смыливать твое мыло. – Ах-ах! – взвилась Вита Моисеевна. – Какая ты у нас остроумная! Да если бы ты видела, во что он превратил эти простыни, ты бы не ехидничала! Черные, как асфальт! Если бы ты нашла эти скомканные тряпки в кладовке, ты бы тоже никогда не подумала, что это и есть мои новые простыни, которыми я ни разу не пользовалась! И почему, скажи мне, надо было везти к другу на дачу именно мамины простыни?! Мне пришлось их три раза вываривать и еще заливать перекисью водорода! – Ну вот. А теперь не надо будет вываривать. Плохая жена пустила его к себе, чтобы он отдохнул от своей замечательной мамочки. – Бэтя! – сказала Вита Моисеевна. – Ты пользуешься тем, что у меня сейчас нет сил с тобой спорить. Скажу только одно: надо было мне быть такой матерью, как ты. Не сходить с ума, когда они болеют. Не стоять под дверью, когда они сдают экзамены – уничтожать свое больное сердце. Не надо было возить их по Ялтам и лимончик брать в дорогу, чтобы их не укачало! Надо было отправлять их в лагерь, как ты это делала – они бы меня больше ценили. Но ничего! – густо завсхлипывала Вита Моисеевна. – Скоро! Скоро они меня уложат в гроб! Пусть потом всю жизнь вспоминают, как от меня прятали конфеты! Пусть попробуют... – Вита, – перебила Бэтя, и как бы даже с сочувствием. – Во-первых, мои дети не лучше твоих. Просто я меньше лезу им в душу и не поливаю их грязью на каждом углу. Думаешь, люди не докладывают Лерке и Гарику, что ты о них говоришь? И после этого ты еще ждешь хорошего отношения! Во-вторых, дорогая, чтоб ты знала: ты живешь не для детей, а для себя. Для них, и для моих в том числе, было бы большим облегчением, если бы мы умерли. Сама подумай: ну какой от нас прок?! Одни угрызения совести! Ведь они не злодеи. Они сами – пожилые больные люди. Лерка уже два раза была под ножом. И третий раз не идет только по своей халатности! Видите ли, ей внука не на кого оставить! А Гарик? Почки у него уже резаные, колено резаное, сто болячек. Подумай, если бы с ними что-нибудь подобное случилось, когда они маленькими были – да ты бы с ума сошла! А сейчас ты только языком болтаешь. На самом деле тебе все равно. Если бы это Вите Моисеевне сказал кто-нибудь другой, она бы трубку бросила или так бы ответила... Но с Бэтей у них с самого начала повелось: как бы ни кипятилась Вита Моисеевна, как бы ни пыталась вставить хоть слово – ничего не получалось. Выслушивала до конца, а потом уж наедине с собой разражалась бесполезной гневной отповедью. Вот и сейчас Вита Моисеевна слушала, объясняя свою непонятную покорность тем, что не может стукнуть склеенной трубкой. Будто нельзя было просто нажать на рычаг пальцем! А Бэтя расходилась все наглее. Такое понесла! Они, дескать, зажились все трое, но Бэтя с Маней это понимают, а Вита Моисеевна – нет. Поэтому она думает, что манишки ее забрал Гарик, а на самом деле это старческий психоз. Как тело отказывает – так и мозги отказывают, и теперь они глупее собственных детей. Так что нечего лезть к ним со своими советами, тем более с претензиями. Потому что, видите ли, неизвестно, что они своим детям выдадут под конец. "Сиди, – говорит, – тише воды, ниже травы, помогай, если еще способна, и не жди благодарности. Может, им придется вытаскивать из-под тебя обгаженные простыни, как Маня семь лет таскала из-под своей свекрови. Помнишь, как Лева, бедный, надорвался, когда доставал свою маму из ванны?" – Это был их долг! – сумела наконец вставить слово Вита Моисеевна. – Когда-то она за ним пеленки стирала и носила его на руках! – Сравнила! – обрадовалась Бэтя. – Ребеночка таскать – или старуху за восемьдесят килограмм! Пеленочку постирать – или простыню! Разве это труд? – это же радость: искупать ребеночка, потискать его! Может, ты ждешь, что и они тебя будут на ручках носить? Скажут: "Агусеньки, мамочка! Агусеньки, Виточка Моисеевна!" Может, тебя еще в попочку поцеловать?! – Лучше бы я тогда утонула! – закричала Вита Моисеевна, бросила, наконец, трубку и заплакала. Она вдруг так ясно почувствовала тот день... Мягкие ботиночки на ножках, шелковую завязку шапочки под подбородком, бортик колодца, прогретый солнцем, холод воды в глубине и едва уловимое ее буханье. Широкий, просохший после зимы двор с редкими зелеными язычками пробивающейся травы. Стайку притихших детей. Взрослых, отовсюду подступающих к ней с забавной и непонятной осторожностью... "Виточка, вот тебе яблочко!" Ну что бы ей качнуться назад? Улыбнуться на прощанье длинным ротиком, показать младенческие зубки, нежные ямочки, светлые счастливые глазки, мелькнуть краешком белой рубашечки и удариться о воду не громче пустого ведерка... Господи! И с чего они все так радовались? Хватали ее друг у друга из рук. Слава Богу – осталась жива! Получит сполна: и войну, и революцию, и погромы, и катания по Дальнему Востоку с голубым абажуром в обнимку! Аборты, роды, похоронку! Вечный страх – то перед ГПУ, то перед финотделом. Комиссии, проверки, детские болезни, похороны родителей, Чернобыль, перестройку... И еще на закуску – бросай свой дом, и не только дом, но и любимые вещи – это, видишь ли, все "тряпки и мусор" – и уезжай с насиженного места черт знает куда: в Америку или в Германию, потому что им надо продать твою квартиру, а потом жить всей оравой на твою пенсию! За это они будут плевать тебе в лицо и делать тебе замечания. А лучшая твоя подруга их еще и похвалит! И так это прозвучало красиво! впечатляюще! – что Вита Моисеевна не выдержала, набрала Бэтин номер и все ей повторила. Но Бэтю разве проймешь? Она что угодно вывернет себе на пользу! Тут же затараторила своим ядовитым голоском: "В том-то и беда твоя, Вита, что ты чувствуешь себя той пусечкой в красном пальтишке! Слишком с тобой все нянчились! Дед, бабка, родители, Палашка… И еще Натан в придачу! Была б ты в семье седьмая, как я – ты бы не ждала, что дети и внуки на тебя молиться будут. Я, видите ли, своим детям меньше внимания уделяла! А ты своим дышать не давала! Они же для тебя были, как куклы! Эти банты! Эти стихи! Скажи спасибо, что раньше им не опротивела! Ты все хвалишься, какая ты хорошая была дочка! Да, не буду спорить, ты любила родителей. Но вспомни, сколько лет прожила твоя мама! Она же умерла в Леркином возрасте! Если бы она прожила дольше, может, ты и с ней бы в конце концов поцапалась! И вообще, Вита… Если бы ты прожила столько, сколько твои родители – и ты бы не успела рассориться с детьми!" ДАЛЬШЕ >>> наверх