И это была чистая правда – забрали бы! Но при родителях он был образцовым мужем. А Вите Моисеевне и в голову не приходило рассказывать кому-то о своих неприятностях. Во-первых, она и не догадывалась о том, что это неприятности. Ко всем этим фокусам Натана она привыкла с детства и как-то не думала, что может быть иначе. Во-вторых, не для того она ездила к родителям, чтобы портить им настроение. Ей вовсе не хотелось быть похожей на жен Натановых братьев. Те приедут к свекрови на неделю – и всю неделю рот открывают только для того, чтобы плакаться. "Он такой! Он сякой! Держит меня взаперти, сам вечно торчит на работе, детям внимания не уделяет, жилья своего нет, денег нет..." Это у летчиков-то нет денег! И чего ты, собственно, хочешь от стариков? Чтобы они ругались с сыновьями? Вот они и ждут, когда ты уже уберешься, наконец! Со своим хмурым видом, с линялыми платьями, с детьми, остриженными налысо – будто из приюта! А приезд Виты Моисеевны был для них праздником. Лерка с черными локонами, с огромными бантами… Песни поет! Стихи рассказывает! "Человек сказал Днепру: я стеной тебя запру!" Старики плачут от восхищения, соседи бегают смотреть… Натан ухоженный, Вита Моисеевна цветущая... Бэтя, подруга дорогая, старалась ее уесть: "Внимание, внимание! В нашем городе начинаются гастроли Виты Эльзон! Спешите попасть на бенефис!" Да, гастроли! Да, бенефис! А почему не порадовать себя и людей? Или она тоже должна была сидеть надутая, как старшие невестки? Они, кстати, тоже ехидничали по адресу Виты Моисеевны – за глаза, правда. А как прижало – завалились к ней на Елагинскую все втроем. "Вита! Спасай! Старики получили письмо из Америки! Матвей хочет их забрать к себе! Выезжай сейчас же в Хмельник! Ты у них любимая невестка! Может, ты сумеешь их отговорить! Объясни им, что наши мужья все военные, все коммунисты! Если их родители уедут за границу – считай, карьере конец! И твоего Натана тоже! Скажи им, что они не должны думать только о себе! Скажи, что мы даже переписываться с ними не будем! Они тебя любят! Они тебя послушаются!" Галдели с двух сторон, в оба уха, наперебой… Вита Моисеевна через неделю должна была выехать к Натану на Дальний Восток, но отложила все дела и поспешила в Хмельник. И не оставила Лерку в Киеве, а потащила с собой. Устроила в доме Эльзонов, как выражается подруга Бэтя, очередной "бенефис". Локоны, банты, стишки… За три дня ни словом о деле не заикнулась! Даже не подумала их отговаривать или пугать! Так только, между прочим, спросила пару раз: "Неужели вам не жалко оставить такую внучечку?" Они растаяли… Сами стали вздыхать. "Да, неизвестно, что там и как там в этой Америке…" Засомневались. И как бы сами передумали. По правде сказать, лично Вита Моисеевна на месте стариков непременно бы уехала… Длинное письмо Матвея она перечитывала раз пять. Матвей писал, что дела у него пошли очень хорошо, что он купил двухэтажный домик с садиком. Что в садике стоят белые раскладные кресла. А на втором этаже для родителей приготовлена комнатка с мягкими пуфиками вместо стульев. "Мы смотрим на эти пуфики и мечтаем, как вы будете сидеть на них и пить кофе с пирожными…" Вите Моисеевне особенно запали в душу эти пуфики. Хотя в такое голодное время естественнее было бы клюнуть на пирожные. Конечно, она не меньше других невесток боялась за мужа, но втайне ей даже хотелось, чтобы старики ее не послушались. Ну что их держало на родине? Ту же Лерку с бантами они видели не так уж часто. Сыновья с семьями мотались с места на место… Помогали, конечно, деньгами, старики не голодали – но дом их был такой холодный, запущенный… Все рассыпалось, разлезалось, пахло сыростью… Письма от сыновей приходили короткие, сухие. А Матвей, хоть и зять был, но относился к старикам куда теплее. Только в тридцать седьмом Вита Моисеевна перестала сожалеть о пуфиках. Старик сам сказал Натану: это, мол, счастье, что Вита Моисеевна тогда отговорила их перебираться в Америку! И неизвестно, где бы сейчас были все его сыновья, если бы он таки уехал к Лизе и Матвею. На всякий случай он даже переписку с Лизой прекратил. Но тогда Вите Моисеевне никто не поспешил сказать спасибо. Вспомнили только после войны. Но как! К месту и не к месту повторяли: "Вот! Если бы Вита не отговорила стариков уехать, они остались бы живы!" А когда Вита Моисеевна напоминала им, что люди и без всяких родителей в Америке попадали на Соловки, ей отвечали: "Какая разница, если и так все четверо погибли!" Будто это одно и то же: быть вдовой погибшего на фронте или вдовой врага народа... Только бы сделать ей неприятно! И из-за таких-то мерзавок она взяла грех на душу… Всю жизнь думала: может, несчастные старики проклинали ее перед смертью, когда падали в ямы, голые и униженные… Понятно, что Вита Моисеевна избегала общества невесток. Они ведь еще и завидущие были вдобавок! Встретишься случайно в городе – обязательно сглазят! "Ой, какой у Лерочки костюмчик, ой, какие у тебя туфли!" И тут же пятно посадишь или каблук сломается! А когда Матвей с Лизой в пятьдесят девятом приехали в Киев, эти гадюки сказали им, что не знают, где Вита Моисеевна живет, Она, мол, вообще никогда не поддерживала отношений с родней Натана и к тому же прекрасно обеспечена… Боялись, что часть подарков достанется Лерке и Гарику! В то время как Вита Моисеевна ночами дышала вонючей краской, вываривала халаты и мыла плевательницы в зубном кабинете. Так они и уехали, не повидавшись с нею, не познакомившись с племянниками! Вита Моисеевна ничего и не узнала бы об этом, если бы не случай. Вдруг на педагогический симпозиум приезжает американка по фамилии Эльзон. Лерка посылает ей записку – и что же? Оказывается, это младшая дочь Лизы! Вот тут-то и выяснились все козни дорогих невесточек! Их счастье, что все три успели к тому времени умереть! А то бы Вита Моисеевна им показала! И что за судьба такая… Как стариков сбивать с толку – так она… А как подарки получать американские – так кому-то… Причем Лерка, дочка ненаглядная, еще на нее же и нападает! "Конечно! Ты же всегда выпендривалась, строила из себя бог знает что! Да если бы дядя Матвей с тетей Лизой тогда к нам попали, ты бы такую показуху устроила, что они все равно ничего бы тебе не дали!" Да! Устроила бы! Даже если бы с голоду умирала! Родители не учили Виту Моисеевну прибедняться. Всю жизнь вели себя, как люди состоятельные. А что у них, собственно, было даже в лучшие их времена? Глинобитный одноэтажный домик... С жильцами, которые и сами забыли, когда платили последний раз. Но финотдел не стал разбираться: назначил такой налог, что пришлось бросить дом и все, что нажили сами, все, что досталось от деда и прадеда. Мебель была старая. Что-то и с места оказалось невозможно сдвинуть. Что-то рассыпалось, как только попытались его потревожить... Короче, явились родители к Вите Моисеевне на Елагинскую, с чемоданом и двумя клумаками. Немного тряпок, немного посуды – вот и все богатство. Но в Хмельнике так навсегда и запомнили, что в доме Блейнисов было замечательно красиво и уютно, что Блейнисы были люди богатые и благородные. Кстати, и в Киеве к ним относились так же. Когда, бывало, они выходили по воскресеньям в парк, прохаживались по аллее – мать в бабушкиной белой шали с перекинутым через плечо "крылом", отец с тростью, с пышными усами – Вита Моисеевна смотрела на них из окошка и чуть не плакала от любви и гордости! Люди из соседних домов иногда подходили к ней, чтобы сказать: "Ну какие у вас приятные родители!" Или еще: "У вас отец, случайно, не доктор?" Вита Моисеевна и сама считала, что отец ее мог бы стать изумительным врачом. Что-то в нем было особенное, благостно воздействующее на людей. Никогда он не боялся жизни. Казалось бы – такие тяжелые времена! Все трясутся от страха, ходят, как пришибленные. А он сядет на лавочку, пригретую солнцем – и кажется, ничего такого нет на свете: ни финотдела, ни ГПУ. Не жизнь, а сплошное удовольствие! Садится – удовольствие, встает – удовольствие, газету развернет – так вообще нежданное блаженство! А мать всегда и во всем полагалась на отца. Смотрела на него, будто на часы в воскресный день. Спокойная, неторопливая, всегда с одинаковой тихой улыбкой, с тихим голосом. Вита Моисеевна вообще считала бы, что мать ее – святая, если бы не та холодность, с которой она когда-то ухаживала за умирающим свекром, пусть даже и виноватым перед ней. Да еще история с абажуром... Мать, собственно, и не говорила прямо: "Вита! Мне нравится твой абажур, я хочу, чтобы ты его оставила нам". Она говорила, что абажур слишком громоздкий и хрупкий, что его не стоит таскать с места на место, что, поскольку комната теперь закреплена официально за Натаном, не нужно ее разорять: не век же Натану служить на Дальнем Востоке! "Как только вы вернетесь в Киев, – говорила мать, – мы снимем себе подходящую комнатку где-нибудь неподалеку, а абажур так и останется на своем месте, целый и невредимый". Но за всеми этими разумными доводами проступали страсть и упрямство, совершенно не свойственные матери. Потому-то Вита Моисеевна и поделилась с Бэтей. Знала, что та ее поддержит. И действительно, Бэтя тогда взвилась, как ужаленная. "Что значит она не отдает тебе твой собственный абажур? Какое она имеет право?! Мало ли что ей понравился! Пусть бы радовалась, что им есть, где жить! Куда бы они сейчас делись, если бы вы не получили эту комнату?" А теперь ее же, Виту Моисеевну, упрекнула! Да, может, если бы не Бэтина поддержка, Вита Моисеевна и оставила бы матери этот абажур! Впрочем, вряд ли... Дело в том, что как раз перед этим Вита Моисеевна с отличием окончила техникум и могла без экзаменов поступить в любой институт. Требовалось лишь подать документы. Но об этом уже никто и не заикался. Вита Моисеевна ни разу и не подумала, что можно выбирать: муж или карьера. Конечно, муж. Но, укладывая в чемодан темно-синее платье с белым воротничком, которому не суждено было озарить институтские аудитории, она чувствовала себя княгиней Волконской. И не готова была приносить еще какие-либо жертвы. Матери она возражала очень мягко. Дескать, не знает, по каким углам ей придется скитаться, и хочет, чтобы у ее ребенка был дом. Чтобы Лерка, просыпаясь, видела вокруг себя знакомые родные вещи... И как же она оказалась права! Где только не висел этот абажур, где только не лежала эта дорожка! И в бараке, и в палатке, и даже в китайской фанзе! Бывали и приличные комнаты, иногда и вовсе шикарные. Все они доставались Вите Моисеевне в запущенном состоянии. У нее сложился даже определенный порядок освоения этих жилищ. Сначала дезинфекция, побелка, покраска... Потом, наконец, распаковываешь все шторки, покрывала, подушечки – и будто не уезжал никуда! Вечером зажжешь абажур... ну совсем как на Елагинской! Будто ты паришь где-то в небе, под голубым куполом! Те же разводы, те же бабочки. Оранжевая мандолина в голубой тени, полевые цветы на кремовой скатерти... Бывало, зайдет какая-нибудь из командирских жен: "О-о! У вас красиво! У вас богато!" Да. У нас богато! А кто тебе мешает выйти за порог и сорвать пару ромашечек?! На это тоже богатство нужно? Э-э! Да что с них взять! Жены скороспелых командиров. Сплошь безграмотные. Полковник Потапов вызвал к себе Виту Моисеевну. "У меня к вам предложение. Вы женщина образованная, а главное – энергичная. Займитесь женами нашего комсостава. Нехорошо получается: многие даже читать не умеют. А мужья-то по службе растут! Вот уже семьи начинают разрушаться. Мы бы просто школу открыли. Но беда в том, что они стыдятся. Не хотят, чтобы кто-то знал, что они неграмотные. Вы подумайте, как бы это устроить. Поделикатнее..." Короче, они ходили к ней заниматься тайно, в условленное время. Что-то с собой захватят: шитье или посуду какую-нибудь. Вроде пришли советоваться по хозяйству... Умора, да и только! И каждая старается пронюхать про другую! Вита Моисеевна ни одну не выдала, и они это ценили. Но дружба ни с кем не завязалась. Причем дистанцию держали как раз они, а вовсе не компанейская Вита Моисеевна. Были в их полку и образованные, действительно интеллигентные командиры. Но у таких жены жили в больших городах. Кто из-за маленьких детей, кто из-за старых родителей, кто из-за интересной работы, кто институт кончает... Приезжали иногда. Мужья от радости не знали, куда их посадить и что с ними делать. Это только Натан считал, что так и надо, когда молодая женщина бросает все и едет за мужем в глушь, где нет ни яблочка, ни помидорчика для ребенка! Где вся твоя энергия уходит на добывание морковки или стакана молока! Зато вокруг твоей палатки бродят тигры. У Лерки тогда как раз ухо болело, температура поднялась. Натан носил ее всю ночь на руках. Умирали от страха, думали, как дотянуть до утра, чтобы отвезти ее в город. Вдруг Лерка говорит: "К нам в окошко смотрит тигр!" Они только переглянулись: решили, что ребенок бредит. А утром выясняется – действительно, ходил по лагерю тигр. Вот так. Да Бэтя, подруга дорогая, на второй день удрала бы к родителям! И разве она стала бы топать черт-те куда в поселок, потому что японцы отравили колодец, а привозной воды не хватает? А Вита Моисеевна ходила. Она могла ограничить себя в чем угодно, но не в мытье и не в стирке. Кстати, с тех пор Вита Моисеевна и невзлюбила японцев. К китайцам же она относилась с большой симпатией благодаря старичку с длинной седой косичкой, у которого покупала овощи. Он всегда радовался ее приходу и всячески подчеркивал, что выделяет среди других женщин. Вита Моисеевна действительно выделялась. К тому времени она снова отпустила волосы подлиннее и завивала их трубочками. А вместо шляпки носила чудную тюбетеечку из серой тафты, которая очень шла к ее зеленому платью, к русым локонам и светлым глазам. Рядом семенила Лерка. Тоже с локонами, но с черными. Глазищи круглые, яркие, как угольки. Щечки розовые, банты пышные, сама пухленькая... Стоило взглянуть на такую картинку! Китаец, завидев их издали, начинал улыбаться и кивать, как заводной. А какая красота была вокруг! Какие деревья, какие травы! Утром выйдешь на порог, посмотришь, вдохнешь воздух... а выдохнешь уже со слезами... Выдержать нельзя – такая благодать! Лерка в беленьких трусиках за бабочкой гоняется... Одно непонятно: почему среди такой роскоши люди должны страдать от цинги? Вите Моисеевне еще и двадцать семь не исполнилось, а у нее уже выпали четыре боковых зуба. Это позднее она додумалась разводить огород. Одна женщина подсказала, агроном по специальности. Они познакомились в Уссурийске, лежали в больнице на соседних койках. Вита Моисеевна, напуганная своим первым, крайне неудачным абортом, очень нервничала. Но когда речь в палате зашла о цинге и овощах, которые нетрудно вырастить хоть возле дома, хоть в лесу, хоть на клумбе, она так воодушевилась, что забыла о предстоящей операции, и даже, следуя в операционную за медсестрой, не сразу отвлеклась от внезапно открывшейся перспективы круглый год посыпать Леркин суп зеленым укропом и петрушкой. Кстати, провинциальный старенький врач сделал аборт несравнимо лучше, чем его столичный коллега. Поначалу его допотопные приемы казались излишествами, производимыми ради солидности. Но когда на следующий день в больнице появился мрачный Натан, а за ним еще и красноармеец, который должен был помочь Натану перенести Виту Моисеевну в машину, она вышла к ним бодрая, оживленная, в этом своем черном полушубочке и ботиках с белой опушкой – кадр из фильма, да и только! И в машину прекрасно уселась без посторонней помощи, с игривым высокомерием игнорируя ухаживания мужа. Дорогой она нетерпеливо присматривалась к коричневым проплешинам земли, освобождающейся из-под слоистого, твердого, как камень, снега. Интересно, что ни одна из командирских жен, выросших в деревне, не додумалась разбить огородик. Поддержали ее увлечение немногие, и то как бы чуть свысока, с неловкостью за собственную блажь. Кстати, и Бэтя, подруга дорогая, тоже не стала бы рыться в земле. Чем так унизиться – она бы своих детей довела до рахита! А у Виты Моисеевны никаких комплексов не было, и она рылась на своих грядках с наслаждением и гордостью. Господи! Что это за счастье было – выдернуть из земли первую морковинку! Редиску! Вымыть и скормить Лерке! К сожалению, эти огородики нельзя было в случае необходимости скатать, как дорожку, и уложить в кузов машины вместе с голубым абажуром, постелью, "Грачами" Саврасова, мандолиной, подушечками, вышитыми китайской гладью, графином и бумажной ширмочкой. Ширмочку она купила на базаре у китайца. Просто так. Уж очень она подходила к абажуру. Основка бамбуковая, а на бумажных створочках – черные узоры, вырезанные ножницами и наклеенные. Тончайшая работа, а стоила копейки. Главное – тоже хризантемы, но не с бабочками, а с цаплями. Натан тогда был то ли в лагерях, то ли его в командировку направили – танки получать. Он в этих танках разбирался не хуже, чем цыган в лошадях. И любил их, как что-то живое. Посмотрит, бывало, с таким восхищенным доверием, похлопает по броне ладонью с прямо-таки чувственным удовольствием! Только что сахар не сунет под хобот. Вита Моисеевна даже ревновала слегка. Шутливо жаловалась другим командирам. А те улыбались с добродушной иронией. Так заядлые курильщики улыбаются, когда жена товарища просит уговорить его больше не курить. Сами пропадали на службе сверх положенного! Да… Но их-то дома не ждала жена со стынущим обедом! Их жены карьеру делали, пока Вита Моисеевна копалась в огороде, создавала в доме уют. Учила Лерку читать с выражением стихи, петь, танцевать, говорить по-немецки. Удовлетворяла через ребенка свое нерастраченное тщеславие. Лерка что угодно запоминала с двух раз и была главной артисткой гарнизона. Курсантики, бывало, просили Натана: "Мы любые ваши задания будем исполнять, только приведите в воскресенье дочку рассказывать стихи". С танцами у Лерки клеилось не очень, и это уязвляло материнское самолюбие. Глядя, как толстуха Лерка топочет ножками по сцене, Вита Моисеевна вынуждена была сознаться себе, что при таком вложении сил и терпения любой ребенок станцевал бы лучше. А уж как станцевала бы сама Вита Моисеевна! Но об этом не могло быть и речи. Не то чтобы Натан когда-то сказал ей прямо: "Все! С танцами покончено. Не вздумай выйти на сцену! Не вздумай пуститься в пляс при людях!" Но достаточно было взглянуть на него, когда кто-то из старых знакомых просил ее станцевать. Или когда на какой-нибудь вечеринке гармонист заводил "Цыганочку" и чья-нибудь в меру ловкая жена выходила в круг. Натан смотрел на Виту Моисеевну с недоверчивым напряжением, будто боялся, что она выпила лишнего и сейчас сорвется, учинит постыдный дебош на радость недоброжелателям, и только его, Натана, предостерегающий взгляд не дает прорваться ее врожденному легкомыслию. Откровенно говоря, Натан был прав. Ей так хотелось выйти в круг с растянутой за спиной шалью! Всем показать, на что она способна! Так хотелось, что возмущенное насилием тело готово было само вырваться на середину комнаты или зала! Она не представляла себе, чем бы это могло повредить мужу или унизить ее лично. Полагала, что даже наоборот. Что-то в Натане было... слишком правильное и прямое. И вместе с его холодной эльзоновской интеллигентностью, чуть отдающей высокомерием, это многих отталкивало. Она даже мечтала иногда, чтобы он как-нибудь напился, захмелел, взял бы свою застоявшуюся мандолину и рванул бы "Цыганочку" или "Коломийку", подмигнул бы ей, посылая взглядом в круг, призывая задать всем жару... Глядишь, и не посылали бы его с места на место, туда, где потруднее да поопаснее. Только успевай, Вита Моисеевна, скоблить запущенные клоповники! делать из собачьих будок человеческое жилье! Например, в Арсеньеве их поначалу вселили в комнату, где до того была мастерская по починке и ремонту обмундирования. От утюжной гари все было черное, особенно потолок. Вдобавок из стен в несколько рядов торчали огромные гвозди, набитые, очевидно, для вешалок. Пока они повыдирали эти гвозди, пока соскоблили гарь! Пять раз красили, а она все проступала! Но зато какие хоромы получились, когда Вита Моисеевна разместила и развесила свои вещи! А как пригодилась ширмочка, за которую Натан ее когда-то отругал и обозвал мотовкой! Вита Моисеевна отгородила ею непонятную нишу в стене – и получилась детская комнатка, так что Лерку можно было вовремя уложить спать, когда гости засиживались допоздна. Правда, прожили они в этом раю месяца два, не больше. Пришлось съехать. Причем, так все это получилось унизительно, так подло! Вита Моисеевна вернулась из больницы (они с Леркой тяжело отравились консервами), а соседка встречает ее радостным известием: "Приходил к нам комендант с женой нового начальника штаба, комнаты смотрели. Она выбрала вашу!" Каково? Натан как раз был в отъезде, и Вита Моисеевна попробовала сама отстоять справедливость, напомнила про копоть и про гвозди... Но все впустую. Впрочем, и новая комнатка была неплохая. Конечно, поменьше и без "отросточка", но это искупалось прекрасным видом из окна. Да и мебель разместилась как-то ловчее. Особенно утешало то, что полковничиха, по словам соседей, свою комнату так и не сумела обставить со вкусом. Просто-таки перевела помещение! Сама Вита Моисеевна принципиально к ней не заходила и к себе не впускала. Когда та постучалась к ней в дверь, вышла в коридор и спросила: "Что вам у меня нужно? Посмотреть, как я устроилась на новом месте? Можете поверить на слово: у меня и тут красиво". Ясно, что полковничиха хотела помириться. Ей было одиноко, а у Виты Моисеевны собирались интеллигентные люди. В любом гарнизоне дом их был самым гостеприимным. В конце концов Натан притерпелся к этому, хотя и бурчал иногда, что они, мол, и без того мало бывают наедине. Что называется – с больной головы на здоровую! Сам взваливал на себя обузу за обузой. Бывало, сидят под абажуром Виты Моисеевны, пьют чай с черемуховым вареньем, ругают начальство: и танки не те закупили, и содержат их не так, и место выбрали не то, и молодежь обучают неправильно... А как пойти все прямо выложить этому самому начальству – так все заняты, один Натан свободен! Только благодаря Блюхеру его в лейтенанты не разжаловали. Но это же чистая случайность, что Блюхер оказался именно в это время на Дальнем Востоке! И пробился к нему Натан тоже по чистой случайности. И что с того? Ну хорошо, Блюхер вмешался, в гарнизоне порядок навели. А Натана через два месяца отправили на самую границу... И что она пережила, когда Блюхера арестовали! Ведь каждому известно было, что Блюхер – кумир Натана. И не только Натана. Все шептались: "Такого быть не может! Ну это уж – точно ошибка! Кого-кого, а Блюхера мы знаем!" А на собрании... поливали своего кумира помоями... От старания глотки надсаживали. Слова одни и те же... Вита Моисеевна молилась о том, чтобы Натан не сорвался, не брякнул лишнего по своему обыкновению. Еле дождалась его. Вернулся – и бросился на кровать. В шинели, в сапогах. Вита Моисеевна стояла над ним, молчала. Не задавала вопросов. Но он повернул к ней горячее смятое лицо и процедил со злостью: "Не бойся! Я себя вел, как надо! Такой же подлец, как и все!" Будто это она, Вита Моисеевна, вынудила его на подлость! Впрочем... Так оно и было. Вита Моисеевна чувствовала себя виноватой. Не будь ее и Лерки, Натан, наверное, сказал бы, что думал, прямо бросился бы в пропасть – и дело с концом. Тем более, что в то время ни ложь, ни подлость в конечном счете не спасали. Это уже в ритуал какой-то превращалось: он входит в дом, черный, тяжелый, бросается на кровать – и сразу ясно: снова кого-то арестовали. "Кто?" – спросит Вита Моисеевна, а он ответит. Или нет. Раз как-то вернулся с ночного патрулирования – совсем мертвый. Вита Моисеевна кое-как стащила с него одежду. Стала прикидывать. По каким они улицам проезжали... Ага! Мимо ГПУ... Видны ли сидящему на лошади окна первого этажа? Видны: голова всадника приходится намного выше забора. "Натан, – осторожно начала она. – Ты что-то видел?.. что не надо? Через окно? За забором?" Он только кивнул и накрыл голову подушкой. Она сама дала ему водки. Он проглотил жадно, как пьяница, а бутерброд с сыром оттолкнул. Вита Моисеевна нянчила его, как ребенка: боялась, что он либо сопьется, как замполит, либо застрелится, как сосед-военврач. Это произошло днем. Вита Моисеевна сидела одна дома, штопала Леркины чулочки. Было очень тихо и светло, по всей квартире ни шороха. И вдруг… Негромкий какой-то… в конце коридора – выстрел. И снова покой... Вита Моисеевна даже не вздрогнула. Так же лежали наискось через всю комнату солнечные полосы, продолжали чирикать за окном птицы. Но все уже виделось по-другому. Вита Моисеевна накинула платок и пошла стучать по квартирам: кто откликнется. Люди шли неохотно. Не хотели вмешиваться. Не знали, как себя вести. Боялись выказать сочувствие. На столе лежала записка. "Устал бояться и ждать". Каждый понимал, чего бояться и ждать, но изображали недоумение и отчуждение. Лично нам, дескать, нечего бояться, некого ждать. Вдовы, приехавшей через три дня, чурались. Никто не зашел к ней, никто не увел к себе. Вита Моисеевна тоже не решалась, пока не вернулся Натан и не раскричался: "Ты что, совсем озверела? Пойди и забери ее сюда! Там же вся комната забрызгана кровью! И ни на шаг от нее не отходи! Понимаешь?" Вита Моисеевна тут же благодарно порхнула в коридор, проплыла мимо ряда трусливо запертых дверей, гордая благородным бесстрашием мужа. Да и своим собственным. Вдову она устроила на раскладушке за Леркиной ширмочкой и неделю ухаживала за нею, как за больной. Но как раз из-за этой истории никаких неприятностей не было. Еще и похвалили за чуткость. Начальство решило представить самоубийство доктора как малодушный поступок, вызванный долгой разлукой с женой. К этой версии удобно подтасовывалась записка. Несчастная женщина, которая, как и все, понимала истинный смысл записки, винила, тем не менее, себя: не решилась бросить работу и быть рядом с мужем, как Вита Моисеевна. А, главное, не поспешила сообщить мужу о своей беременности. Семь лет она лечилась от бесплодия и хотела удостовериться, что на этот раз не ошиблась. "Он бы не сделал этого! Он бы жил!" Вита Моисеевна гладила ее плечо и думала о том, что теперь она знает, как уберечь Натана. Ребенок! Вот что могло связать ему руки! Конечно, Вита Моисеевна делала все для того, чтобы хотя бы дома он мог отвлечься от кошмара, царящего вокруг. Она будто держала осаду, оборонялась от жизни своими абажурами, супами и подушками. Но ничего этого он уже не замечал, не понимал, каких усилий стоит ей этот порядок, уют, налаженный быт, перелицованные свеженькие платья, радушная улыбка... Все это он давно воспринимал как должное. И Лерка... Она не была уже для него игрушкой, источником непрерывных радостей. Широкая крепкая девятилетняя девочка с тяжелым взглядом и коротким твердым, как у отца, носом. И такая же гордая, такая же злопамятная, как отец. Однажды он накричал на нее и слегка шлепнул, после чего Лерка стала его дичиться. Решила, что Натан любит ее меньше, чем Виту Моисеевну. Было ли так на самом деле – трудно сказать. Но ребенок не мог понять смысла всех этих мелких стычек из-за пары огурчиков, выращенных на подоконнике, из-за случайно доставшегося десятка мандаринок. "Почему все десять должен съесть ребенок?! Пусть ребенок даже девять съест! Но одну, одну ты могла бы съесть сама?!" Вита Моисеевна отмахивалась с самодовольным упрямством, а Лерка, глупенькая, смотрела в зеркало на свое огрубевшее лицо, на широкий щербатый рот и думала, что стала очень некрасивая, и из-за этого отец теперь такой мрачный и раздражительный, из-за этого друзья отца больше не катают ее на копках-баранках, не восхищаются так шумно ее песенками и стихами, из-за этого мальчишки-четвероклассники гоняются за нею и дразнят жидовкой. О мальчишках Вита Моисеевна узнала случайно – после того, как Лерка, загнанная ими в сугроб, утопила в снегу левый валенок и вернулась домой босая. Вита Моисеевна не стала бы рассказывать об этом мужу, но пришлось, поскольку надо было отыскать валенок. Валенок не нашелся, а Натан устроил шум на собрании: "И это пионеры! Это дети командиров Красной Армии! Где они слыхали такое, если не дома?! Да в моем родном городе такого и при царском режиме не бывало!" После скандала все только усложнилось. Вите Моисеевне стали мерещиться и холодность, и косые взгляды. Натан сердился и говорил, что это мнительность. Вите Моисеевне и самой хотелось так думать. Она старалась все списать на свою тяжелую беременность. С Леркой ее так не тошнило. И все же, и все же... Однажды она случайно услышала совершенно недвусмысленный разговор. Вита Моисеевна стояла как раз в туалетной комнате и тщетно совала себе в рот два пальца. За стеной, под узеньким окошком, пропускавшим из кухни свет, ругала Федю Прохорова сестра, приехавшая накануне посмотреть на новорожденного Фединого сына. Гостья, показавшаяся Вите Моисеевне такой приветливой, отчитывала брата за то, что тот женился на еврейке. "Я думал, им больше доверия, им всюду ход открытый, – оправдывался Федя. – А вышло, видишь, наоборот. Если бы не ребенок – я бы бросил ее! А так – будут неприятности по партийной линии. И еще алименты..." На этот раз Вита Моисеевна решила ничего не рассказывать мужу. Тем более жене Прохорова, которую подлая золовка называла "Софулечка". Она даже не перестала здороваться с Федей и его двуличной сестрой – просто старалась их избегать. Такое осмотрительное поведение Виты Моисеевны могло бы окончиться трагедией, если бы не Надя, жена старшего механика, балкон которой находился как раз над балконом Прохоровых. Однажды, услышав крик ребенка, она сердито бросила на стол вышивание и сказала: "Что это он у них каждый день кричит, как резаный? И будто совсем рядом..." Надя не поленилась, ежась, выскочила на балкон и перегнулась через перила. Оказалось, что тетка в отсутствие родителей выносит младенца на мороз совершенно голенького. Надо сказать, что на этот раз весь гарнизон был против Прохорова, хоть он и сваливал всю вину на сестру. Софья с ребенком уехала на Украину к матери, а Федю понизили в звании и отправили куда-то на Урал, отчего он только выиграл, ибо летом начались бои на Хасане... Люди еще горя не знали, спали себе спокойно, а у Виты Моисеевны уже началась война. Но если послушать Бэтю – так Вите Моисеевне, наоборот, страшно повезло: она от немцев не убегала, она жила в свое удовольствие на командирскую зарплату! Но чего требовать от Бэти, если Лерка не лучше! Пусть она была ребенком и не понимала, каких трудов стоило беременной матери вырастить эту паршивую редисочку! Но помнит же она, как отца будили ночью по боевой тревоге! Как они обе день за днем притворялись, что совершенно за него спокойны! Вита Моисеевна деловито двигала по комнате свой дозревающий живот, перетирала, перекладывала с места на место какие-то вещи... Лерка читала за столом книжку – тоже с преувеличенным интересом. Но как мучительно было смотреть на ее детские лопатки! Что-то в них было такое... чего не выразишь и лицом. Вита Моисеевна знала, готовилась к тому, что это "что-то" вот-вот прорвется – и все же вздрогнула, страшно испугалась, когда Лерка вдруг как-то сразу, без перехода и нарастания закричала, зарыдала... Она утешала дочку какими-то нелепыми словами, потому что никаких других придумать не могла. Младенец недобро ворочался у нее внутри, грубо ударял ногами в печень, будто укорял: "Будешь знать! Будешь знать, как рожать, чтобы поднять кому-то настроение! Как бы не пришлось покрутиться одной с двумя детьми!" Впрочем, оказалось, что у Виты Моисеевны просто начинаются схватки. Чуть раньше времени, но это вышло даже к лучшему, ибо она таким образом отвлеклась и не в состоянии была думать ни о Хасане, ни об оставленной без присмотра Лерке. Роды были тяжелые, долгие. И как раз в это время Натан вернулся, перепугался насмерть, обнаружив пустую квартиру, и еще три часа простоял под родильным залом, затыкая уши и мотая головой. Он потом рассказывал, что когда няня вынесла младенца в коридор, чуть не упал: ноги подкосились от волнения... Хорошо, что сзади оказалась скамейка. Забыл о японцах, обо всем на свете. И не удивительно. Уж на что Лерка была удачным ребенком, а этот получился еще лучше – и красивее, и крупнее, а главное – как-то располагал к себе с первого взгляда. Вита Моисеевна думала, что рожает этого ребенка для Натана, но как только увидела его, сразу поняла – нет, для себя. Натан тоже будто почувствовал сразу. Так и сказал Лерке: "Ну все, теперь мы с тобой маме не нужны, теперь у нее вот кто главный!" Может, оттого Лерка и стала такая, что запомнила его неудачную шутку. Впрочем, шутил ли он... С него бы сталось и к собственному ребенку приревновать. Но ребенок был уж слишком хорош! На него-то никто не сердился, даже Лерка. Купать его, кормить, на руках подержать – все было в радость! В доме как-то светлее стало. Правда, перемена в настроении Натана была связана не только с этим. Обстановка в армии изменилось. Появился реальный враг, реальная угроза, и некогда уже было выискивать врагов среди своих. Натан даже похорошел в те годы! Как-то расправился, посветлел лицом. Отчасти, конечно, сыграла роль новая стрижка. Но у него и взгляд стал более открытый, вдохновенный. И жесты. Как он красиво, одним движением расправлял гимнастерку под ремнем! Сразу было видно: человек знает себе цену, знает, что он нужен. Осенью сорок первого года, когда Вита Моисеевна ехала на Алтай по знакомой дороге, вызывавшей столько приятных воспоминаний, каждый начальник станции, с которым ей приходилось говорить, отзывался о Натане с восхищением: "Вот это мужик! Вот это орел!" Вита Моисеевна нарочно подходила к ним в надежде услышать что-то новое о муже. И получалось, что связь с ним как бы не прерывается. Натан руководил перевозкой танков в московском направлении. Семьи военнослужащих отправили почти сразу за ними следом, подальше от японцев, вглубь страны. Половину Сибири они проехали по той же дороге, отставая суток на пять. Вита Моисеевна надеялась, что на одной из больших узловых станций военный эшелон почему-либо задержится, и она сможет повидаться с мужем. Ведь им и попрощаться по-человечески не пришлось. На станции Ступино, например, Вита Моисеевна узнала, что эшелон простоял там целых три дня. И достоял бы до ее приезда, если бы не энергия и настойчивость Натана. А ведь он еще и заболел в дороге! "Вот это человек! Вот это человек! – повторял начальник станции. – Работал за всех, а у самого температура тридцать девять и пять, я сам заставил померить! Полежит полчаса вот тут у меня на диванчике – и снова на мороз! Я ему малину из дому принес. Вот в этой баночке". Вита Моисеевна, естественно, огорчилась. Она с большим вниманием отнеслась к баночке, и особенно – к дивану. Оценила заботливым взглядом его выступающие пружины и впадины, и свернутое в изголовье одеяльце, будто все это отныне имело отношение к ее собственной жизни. Она мгновенно полюбила железнодорожника, который так по-родственному принял на себя ее обязанность – лечить и призывать к здравому смыслу не умеющего болеть Натана. Железнодорожник, со своей стороны, тоже влюбился в Виту Моисеевну и был счастлив, что может ей помочь. А вышло вот ведь как… Именно на этой станции выяснилось, что последние вагоны, те, в которых ехали жены комсостава, отцепляют и присоединяют к поезду, идущему на Урал. Весь же состав, включая первые вагоны, куда погрузили багаж, разворачивают на Среднюю Азию. Конечно же, в такое время, в такой неразберихе начальник станции махнул бы рукой на судьбу чужого барахла. Но перед ним стояла Вита Моисеевна, выглядевшая много моложе своих лет... и все поправляла сползающий шарфик на своих кудряшках... И смотрела серыми глазами, ясными, как этот тихий снежный день. Он понимал, как ей трудно будет на чужом месте без привычных, необходимых вещей. С двумя детьми, фотографии которых успел показать ему мировой мужик, черный и горячий, как цыган – такой заводной, что даже жар его казался не следствием болезни, а свойством натуры. Как же было не помочь его жене! Оставив дела куда более важные, начальник станции собрал людей и распечатал багажный вагон. Выгрузку начали с вещей Виты Моисеевны. Привычные к переездам, но на этот раз не слишком ловко увязанные, они не вызывали должного понимания у местных парней, намаявшихся за ночь с ящиками снарядов и разбуженных на рассвете, чтобы разгружать какой-то непонятный пестрый хлам. И цапля Виты Моисеевны летела вниз головой на ранний неутоптанный снег между рельсами, на чернеющие шпалы, на оранжевую мандолину, привязанную к баулу, на голубой абажур с силуэтами хризантем. Вита Моисеевна издали смотрела за разгрузкой, и собственные вещи казались ей такими странными, как декорации какого-то гимназического спектакля. Вещи как бы ей и не принадлежали, а вместе с тем она вздрагивала от каждого толчка или удара, как будто это ее толкнули, ее ударили, небрежно отодвинули в сторону... Этот странный разлад не давал ей собраться с мыслями, она стояла отуманенная. ДАЛЬШЕ >>> наверх