Ну?! Пускай ко рту Виты Моисеевны при строгом взгляде и можно было придраться... Но уж никак не к носу! Вита Моисеевна уже тогда порвала бы с ней отношения, если бы не Маня, это белое изваяние... Маня всегда говорила то, что думала, с полнейшим равнодушием к чувствам собеседника. Даже не догадывалась, что иногда не грех покривить душой ради того, чтобы поберечь самолюбие человека. "Нет, она не располнела... – рассуждала Маня, трезво изучая фигурку Виты Моисеевны. – Она чуть попышнее стала... руки, плечи. Парням это нравится. Хотя... за ней и без того все парни бегали…" – "Подумаешь! – с трудом сдерживала кипение Бэтя. – Бегают, потому что она кокетничает, глазками стреляет! Недаром Натан приставил к ней сторожа!" Сторожа! Это она Яшку имела в виду, младшего брата Натана. Никто не поручал ему сторожить Виту Моисеевну! И слонялся он за Витой Моисеевной по собственному побуждению, открыто выказывая ей свое обожание. У него действительно было поручение от брата, которое он с рвением исполнял: каждое утро тихо подбирался к окошку Виты Моисеевны и клал на подоконник цветы. То полевые, то садовые, то букет из одной травы… Он вкладывал в это больше выдумки и чувства, чем можно было ждать от четырнадцатилетнего мальчика. Вита Моисеевна оставляла окно открытым даже в прохладную погоду. Глядя на эти букетики, отец польщенно жмурился и говорил: "Нет! Лучше они живут, чем мы! Интереснее! Красивее! Мне так жаль, Басенька, что я для тебя ничего такого..." Мать клала ему руку на плечо и целовала в щеку. В последнее время они стали как-то особенно ласковы и предупредительны друг с другом. Готовились к разлуке со своей хлопотушкой. А уж ее-то как баловали! Хочешь плинтусы, как у Немировских – набьем плинтусы. Хочешь графин на столе – пусть стоит графин. Хочешь юбку укоротить – пожалуйста! Хочешь Горького над комодом – пусть тебе висит Горький! Горький над комодом провисел недолго. Вите Моисеевне еще и семнадцать не исполнилось, когда в дом к ним явился отец Натана. В своем подштопанном сюртуке. Победа революции его проблем не решила, жить легче не стало, хотя, кроме Яшки, все дети уже разъехались. Отец провел старого Эльзона в гостиную, а Виту Моисеевну мягким жестом отослал на кухню, откуда, кстати, все было прекрасно слышно. – Вы, конечно, понимаете, о чем я собираюсь говорить... – начал Эльзон. Голос его, проходящий через изломы пространства, рокотал особо значительно. Вите Моисеевне показалось, что она слышит, как кивнул вместо ответа отец. – Конечно, по нынешним временам они молоденькие, и можно было бы с этим подождать... Но вы же сами знаете: она у вас девочка... живая... игривая... А наш... даже не представляю, в кого он пошел. Такой вспыльчивый! Такой ревнивый! Если мы не примем мер, это добром не кончится... Вита Моисеевна понимала, что имеется в виду ее последняя ссора с Натаном. Она ходила к Ольге Порфирьевне посоветоваться с ее племянником-студентом, куда бы ей пойти учиться. Натан, не разобравшись, что к чему, устроил сцену, а Вита Моисеевна не стала оправдываться и сказала, что она ему не раба. – Тем более с этим нельзя тянуть, – продолжал Эльзон, – что теперь он будет учиться в Киеве и не сможет часто приезжать. А так она тоже сможет поступить там в техникум, а потом и в институт... Сняли бы недорогую комнатку... В том, что Вита Моисеевна должна продолжать учебу, никто не сомневался. А следовательно – уехать из города. С учебой на зубного техника дело не вышло: оказалось, что у Виты Моисеевны для этой профессии, которую избрал для нее практичный отец, недостаточно здоровое сердце. Даром только пропала ниточка бабкиного жемчуга, отданная за учебу. Короче, свадьбу назначили на конец августа. Виту Моисеевну даже в комнату не позвали. Даже для блезиру не спросили, согласна ли она. Не потому, что никто не считался с ее мнением, а потому, что вопрос этот был давным-давно для всех решенный. Эльзон, уходя, лишь потрепал ее по щечке. От этой будничности она чувствовала себя слегка обделенной. Не так, не так все рисовалось в ее мечтах! Помолвка, свадьба, приданое... Правда, за ужином отец – они с матерью весь этот день ходили какие-то отуманенные, печальные – разговорился, стал описывать, какие он свадебные платья видел в Варшаве. И что Вита Моисеевна совсем еще крошкой была, а он уже воображал, как будет ходить из магазина в магазин и покупать для нее самые красивые вещи. Как он подогнал бы к дому бричку, заваленную коробками и пакетами... И какой бы он накрыл стол! Вита Моисеевна слушала и чувствовала себя так... ну, не совсем так... но почти... Свадеб в то время не устраивали. Это было так же неприлично и опасно, как отмечать религиозные праздники. Тем более не могло быть и речи о том, чтобы комсомольский вожак стоял под хупой. Зажарили жаркое. Испекли струдель и лимонник. У матери от лучших времен оставалось немножко ванилина, но она побоялась дать его в тесто, чтобы запах не разносился по всей улице. Гости сходились по одному в разное время, чуть ли не крадучись. Как подпольщики на конспиративную квартиру. Муньку Каца посадили у ворот сторожить. Бог знает что могли подумать посторонние! Гуляли при завешенных окнах. Было темновато и не очень весело. Пели вполголоса, шепотом произносили тосты. Вите Моисеевне тайком от гостей показали телеграмму из Америки: "Счастливы, что цыганочка вошла в нашу семью. Желаем семейного счастья и благополучия. Лиза, Матвей, дети". Вита Моисеевна хотела сохранить телеграмму, но Натан велел ее сжечь сейчас же, на кухне. Какой-то он был... нерадостный, неспокойный. Казалось бы – ну вот, ты добился своего… Что же ты снова смотришь так, как будто хочешь каждого парня насквозь просверлить глазами?! Свою долю радости Вита Моисеевна получила главным образом от приданого. Сверх всяких ожиданий вышло оно вполне приличное по тем временам. Снова выручил чердак! Уж, кажется, давным-давно каждый уголок, каждую коробочку обыскали – и вдруг мать обнаруживает какой-то мешок, а в нем – бабкин салоп и несколько нижних юбок. Видно, сама бабка их туда и засунула. Малы стали, что ли... Или собиралась кому-то подарить... А, может, наоборот, сама привезла от богатых дочерей. Отец говорил, что такой батист, такие кружева и в Варшаве были редкостью! Фира Кац нашила из них три комбинации, две ночные рубашки, четыре пары панталон, больше дюжины носовых платков и пару косыночек. Из шелковой юбки – она была красная, с аппликацией из черного бархата и с ажурной вышивкой – получилось такое платье, что в Киеве на улицах все оглядывались. Вита Моисеевна к тому времени уже чуть поумнела и не стала показывать свое приданое Бэте. А так хотелось кому-нибудь показать! Уже в Киеве, распаковывая корзину, она нарочно разворачивала каждую вещь, придирчиво разглядывала, будто боялась обнаружить на батисте моль. Озабоченно вытряхивала каждую тряпочку – так, чтобы Натан успел ее разглядеть – и уж после этого укладывала стопкой на свежую газету, которой застелила полку в хозяйкином гнилом шкафу. А Натан повторял с притворным недовольством: "Господи! Где ты набрала такое буржуйское белье! Не вздумай только сушить его во дворе: еще заявит кто-нибудь..." Перед этим они больше недели отмывали и скоблили снятую комнатку и все, что там было. Борька Мельцер побелил потолок, остальное делали сами. Вита Моисеевна так уставала, что вечером валилась в кровать и засыпала через полминуты. Комнатка получилась славненькая, светлая. Окно и двойная застекленная дверь выходили на широкую людную улицу. Вита Моисеевна только на картинках видела такие огромные красивые дома. Но она не чувствовала себя затерянной в большом городе. Вошла в него, как подросший ребенок входит в новое пальтишко. Лишь день-два рука робеет, проникая в шелковую нетронутость рукава... Особенно ей нравилось, что комнатка – на первом этаже. Так было привычнее. Часть асфальта, прилегающую к ее новому жилищу, она воспринимала, как свою собственность. Как "усадебку" с древним роскошным каштаном в квадратной выбоине. Луговая трава под каштаном казалось ей чем-то вроде огородика. Вите Моисеевне нравилось стоять в дверях, обнимая себя за локотки, и смотреть, как через ее владения вниз и вверх проходят люди, как машины скатываются вприпрыжку по сиреневому шелковистому булыжнику. Она даже стол придвинула вплотную к подоконнику, чтобы удобнее было смотреть, Ей не мешало, когда люди останавливались прямо под окном и громко разговаривали. Она редко задергивала шторы: не хотела лишать прохожих удовольствия заглянуть в ее комнатку и оценить, как хорошо и ладно она все устраивает. Главной гордостью Виты Моисеевны была кровать. На подаренные свекровью деньги она купила шелковое одеяло и две подушки с накидочками. Перину дала мать. И ковровое покрывало тоже. Бабкино. Синее с голубыми волнистыми разводами и красными цветами, разбросанными по медно-коричневой кромке. Мать же дала и кремовую скатерку, вышитую по углам гладью. Всю эту главную красоту Вита Моисеевна выложила уже в самом конце, когда комната уже и без того выглядела уютно и вся светилась свежестью и чистотой. Перед кроватью Вита Моисеевна постелила лоскутный половичок. На гвозде, оставшемся от хозяйки, повесила портрет Горького – подарок Ольги Порфирьевны. На втором гвозде – репродукцию с картины "Грачи прилетели", которую очень любил Натан. После чего – и это был давно обдуманный штрих – Вита Моисеевна достала со дна корзины и выставила на стол круглый стеклянный подносик, графин и три стакана! Казалось, лучше и быть не может! Но она еще сбегала на улицу – как была, прямо в тапочках – и вернулась с двумя листьями каштана, которые поставила в воду. После чего, наконец, села и уставилась на мужа в ожидании бурных проявлений восторга. За окном гудел город. Перебивая друг друга, пели две птицы. Солнце углом освещало половину стола, щечку Виты Моисеевны, ее ручку, подпирающую подбородок. Она вдруг представила себе Хмельник, родительский дом, отца и мать, которые сидят сейчас в гостиной и говорят о ней. Странно: ей почему-то понравилось, что все это далеко, а они здесь, вдвоем среди огромного чужого города в чудном, только что свитом гнездышке… Несомненно, Натану нравились и эта комнатка, и эта свобода. Но он не оправдывал ожиданий Виты Моисеевны и смотрел на нее исподлобья, будто своими хлопотами она норовит заговорить ему зубы. – Вита… – сказал он наконец. Таким тоном нестрогий отец обращается к девочке, отлынивающей от приготовления уроков. – Между прочим, мы женаты уже десять дней... А ведь ты мне еще не жена... – То есть как это? – с удивлением, отчасти притворным, заморгала Вита Моисеевна. – Ну-ну! Не прикидывайся! Ты все прекрасно понимаешь! Вита Моисеевна вскочила и принялась что-то перекладывать в шкафу, чувствуя спиной, что он не меняет выражения лица. Разумеется, она все понимала. Почти все. И не то чтобы боялась или была против... Но ей нравилось это откладывать, натягивать все сильнее нитку ожидания... – Но ведь я уже твоя! Теперь-то ты чего боишься? – прочирикала Вита Моисеевна, не оглядываясь. И услышала, что он задвигает шторы… – Как? Среди бела дня?! – изумилась она, теперь уже совершенно искренне. Вот это уже действительно не соответствовало ее представлениям! Она стояла растерянная среди комнаты, наблюдая за уверенными действиями Натана, и понимала, что с баловством покончено. И то, что называется "первая брачная ночь", произойдет сейчас. Ей стало не по себе, как в приемной стоматолога. И еще было жаль билетов, купленных в кинотеатр "Ударник" на девятичасовый сеанс... Вите Моисеевне месяц назад исполнилось семнадцать, и она полагала, что от двух до девяти с предстоящим никак не управиться... Однако не успела Вита Моисеевна принять решение, спустить ей юбку или стащить через голову, как в окно постучали. И хотя они довольно долго делали вид, что в доме никого нет, настойчивый визитер не уходил. Сквозь штору виднелась тень человека, пытающегося заглянуть в щелку. Судя по длине и худобе тени, она принадлежала Боре Мельцеру. – Мы тут вздремнули... – мрачно пробормотал Натан, открывая дверь. Он пытался как-то сгладить нелепость ситуации, но Боря ничего не заметил. Тут же выставил бутылку вина, которую притащил, чтобы отпраздновать окончание ремонта. Натан постепенно расслабился. Ему было приятно искреннее восхищение Бори. – Господи, – все повторял тот. – Да вы же из курятника сделали райский уголок! Смотрите, как бы теперь ваша хозяйка не повысила квартплату! С наступлением холодов в их "гнездышке" проявилось множество недостатков. Бывало, нападавший снег не давал открыть дверь на улицу. Печь топили по два раза в день, но тепло мгновенно уходило. В общем, жить там оказалось не так уж приятно. Всю зиму Вита Моисеевна прокашляла. К этому прибавился неудачный аборт, после которого она пролежала целый месяц. Учиться в техникуме было намного легче, чем в гимназии, но из-за болезни все время скоплялись какие-то долги. Чертежи, зачеты... Да и Натан... Так и не прошла у него эта дурь. Следил за каждым ее шагом. Ни улыбнуться, ни с человеком поговорить. "Кто он? Почему он к тебе подошел?" – "Да никто! Просто спросил, как проехать к вокзалу..." – "Как доехать – не спрашивают с такой ухмылочкой!" Сам привел ее на вечер в институт – и вдруг надулся ни с того, ни с сего. Уцепился за какую-то дамочку и весь вечер с ней танцевал. На Виту Моисеевну и не взглянул. А в довершение всего ушел с той дамочкой! И бедненькая Вита Моисеевна сама добиралась домой. Ночью! Девочка! Буквально дрожала от страха! Она, видите ли, "танцевала со всеми подряд"! Предупредил бы тогда, что она идет не веселиться, а стоять, как статуя, под стеной! Довел до того, что она попала в больницу с миокардитом. Но он и после этого не подумал утихомириться, он и там свои облавы устраивал! Вдруг выскакивает из-за угла, как черт из табакерки! Всех мужчин как сдуло с лавки! Девочка с пороком сердца – тоже вскочила неизвестно зачем, губы посинели! "Мы ничего такого! – лопочет, – мы кино рассказывали!" Нет! Ему и это не годится! "Почему именно ты должна рассказывать кино?! Почему ты всегда должна быть в центре внимания?!" Даже в ласках его было что-то нездоровое, для Виты Моисеевны слишком обжигающее, жесткое… И вот со всем этим Вита Моисеевна, дурочка, считала себя счастливой! Уверена была, что ей очень повезло! Недаром Бэтя, подруга дорогая, все повторяла: "Что ты так сияешь, что ты так улыбаешься? Будто ты одна-единственная на свете вышла замуж!" И на этот раз Бэтя была, пожалуй, права. Именно так и чувствовала себя Вита Моисеевна. Да ведь оно почти так и было. Бэтя вышла замуж через три года, Маня – через четыре. Остальные девочки еще позже. И что это были за мужья... Ни любви, ни романтики. Поджимало время – вот и повыходили за кого попало! Разве можно было Борю Мельцера сравнивать с Натаном? Или Леву Свирского? Да и тех подружкам сосватала Вита Моисеевна. Сколько она ради этого вытерпела от Натана! "Они в тебя влюблены! Ты с ними кокетничаешь! Мне надоело, что в доме постоянно вертятся лишние люди! Не дом, а зал благородного собрания! Сколько наших переехало в Киев – почему все толкутся именно здесь?!" Странно, что Вита Моисеевна не сообразила тогда, как ему ответить. Надо было сказать: "Что ты беснуешься? Ты что, не знал, из какого дома берешь жену? Или ты думал, что если я взяла твою фамилию, так сразу стала такой же нелюдимкой, как все Эльзоны? Что буду гостей принимать на пороге, как твоя мама, лишь бы никто не узнал, что у меня на обед постный суп без гущи? Может, мне еще пенсне завести и папиросу длинную?! Мой отец на пороге с людьми не разговаривал! Он мог чужого человека с улицы зазвать на субботу. Ты же сам говорил, что тебе нравится, как мы живем! А теперь тебе жалко, если люди посидят у тебя в чистоте, в уюте или даже переночуют пару раз. Для чего ж тогда было так стараться, если твою красоту, твой уют никому нельзя увидеть?" Это уже на второй квартире было, на Елагинской. В самом центре города. А все их знакомые ютились на окраинах. И не в отдельной комнате, а в общежитии или за занавесочкой у хозяйки. Вите Моисеевне с этой комнатой страшно повезло. Хозяйка, неряха из нерях, так запустила ее, что никак не могла найти квартирантов. Но Вита Моисеевна этой черноты и пыли не испугалась. Она сразу заметила главное – окно! Высокое, красивое, как во дворце, с широким удобным подоконником. Да еще и с видом на парк. Вита Моисеевна как увидела это ничем не заслоненное небо, эти старые деревья внизу, услышала вскрики детей, далекие и странные, как крики пролетающих птиц – сразу сказала Натану: "Я отсюда не уйду!" А он: "Четвертый этаж... без лифта... Соседи неприветливые..." Конечно, ему неохота было снова скоблить чужую грязь. Но когда они отмыли это окно от столетней ржавчины, когда выкрасили подоконник и рамы белой краской, он сам сказал: "Да, ты права! Ради такой красоты стоило поработать!" Вита Моисеевна подобрала в магазине мастику, которой удалось перекрыть все пятна на хозяйкином паркете. Из мебели там была только ржавая кровать да станок от швейной машины. На этот станок они положили чертежную доску и накрыли скатертью. Кровать почистили и густо закрасили белой краской, так что и следа от клопов не осталось. Постель у Виты Моисеевны, как уже известно, была роскошная... Дорожка легла в аккурат от окна до двери. Плетеный чемодан накрыли запасными одеялами и покрывалом, спущенным со стены наподобие ковра, а три вышитые подушечки сделали это сооружение совершенно похожим на диван. Ну, и все прочее – кремовые шторы, графин на подносе, вазочка с вензелями, "Грачи"... Соседи, когда увидели, во что превратилась хозяйкина конура – ахнули. "Признайтесь честно, мы никому не расскажем: ведь вы ей никакая не племянница?" Вите Моисеевне не хотелось настаивать на таком нелестном родстве. "Слава богу! Мы так испугались, когда узнали, что она поселила в этой комнате родню! Думали – еще одну такую не выдержим!" "Неприветливые соседи"! Да у Виты Моисеевны во всем городе не было людей, ближе, чем Люся и Муся – пока Лерка их не рассорила... Только благодаря им Вита Моисеевна окончила техникум. Куда бы она делась одна с ребенком, после того, как Натана направили в танковое училище? Никого не интересовало то, что ты уже три года проучился на архитектора и никогда не собирался становиться военным. Что у твоей жены были тяжелые роды, а ее придется оставить одну, когда тебя отправят за город на учения. Выкручивайся, Вита Моисеевна, как знаешь! Бегай с ребенком на руках – по магазинам, на экзамены. Да, те еще были времена… Лерка голодная, орет… Сунешь ее кому-нибудь в коридоре и скорее в аудиторию, тянуть билет. Сидишь, пишешь и чувствуешь, как лифчик намокает все сильнее: вот уже и струйки молока поползли кривыми путями. Подходишь к доске, мел берешь и холодеешь от страха: вдруг подымешь руку, а молоко на пол потечет... И еще, не дай Бог, четверку получишь! Ведь Вита Моисеевна собиралась поступать в институт! Все были убеждены, что она должна поступать в институт. Кроме Натана. Впрочем, он прямо не говорил об этом. Так... расплывчато... "А зачем? А есть ли смысл..." Муся с Люсей, обе рыженькие, курносые – а при том совсем разные! – набрасывались на него с двух сторон: "Она такая способная! Такая красивая! А ты собираешься всю жизнь держать ее взаперти, в домохозяйках?!" Он злится – и все-таки доволен, что ее хвалят. "Как она с ребенком справится? Я военный, почти не бываю дома!" И все такое. Будто он сильно помогал ей, когда бывал дома... По правде говоря, она и не ждала от него помощи... Вся эта хозяйственная возня была ему как-то не к лицу. Его темный прямой взгляд... твердый подбородок... решительно вылепленный лоб... тяжелые руки... Никак не вязалось оно с мытьем посуды, полосканием пеленок... Уж слишком он был мужчина. И обижало Виту Моисеевну лишь то, что он не замечал ее самоотверженности. Другая непрерывно пилила бы мужа и всем на него жаловалась. Но Вите Моисеевне вовсе не нужно было, чтобы ее жалели. Она даже наоборот – старалась выглядеть чуть счастливее, чуть богаче, чем была на самом деле. Собирается на родину – одолжит денег, накупит обновок. У Натана пижама из шелковистого штапеля, на Вите Моисеевне вышитая пелеринка, чтобы удобно было и прилично в любое время дать ребенку грудь. Лерка, как принцесса, в кружевном конвертике. Вита Моисеевна сама смастерила его из пары неношеных панталон – тех самых, что ей сшили перед свадьбой из бабкиной нижней юбки. Хорошо хоть Бэтя не знала, что и как! А то обязательно испортила бы настроение. При всех, как она умеет – с издевочкой. И зачем, спрашивается, Вита Моисеевна таскала ее всюду за собой? Ведь это она уговорила Бэтю ехать вместе на родину! Бэтя тогда уже замужем была. Причем, только благодаря Вите Моисеевне. Сдался-таки Борька Мельцер, когда узнал, что Вита Моисеевна беременна! Даже странно: на что он надеялся? А тут уж махнул рукой и сделал Бэте предложение. Так красиво, так приятно было идти всей компанией по родному городу! Все-таки жизнь в столице отражается и на внешности, и на манерах человека! Вита Моисеевна с гордостью ощущала в себе эту перемену, тем более что взгляды встреченных земляков подтверждали ее ощущение. Как их встречали! Весь город шумел: "Цыганочка приехала! С дочкой!" Каждый старался подойти поздравить! "Какая девочка! Куколка! Пусть растет здоровенькая! А ты какая умница! Ничуть не располнела после родов! Фигурка – хоть сейчас на сцену!" И вот каждому – каждому! – кто так говорил, Бэтя, подруга дорогая, докладывала: "Ничего подобного! Просто она носит бандаж!" Вспомнила Вита Моисеевна, как она тогда терпела и молчала – и такая ее забрала досада! Оделась – и поехала на Печерск к Бэте, чтобы положить конец такой "дружбе", высказать все, что накипело за восемьдесят лет! Даже по телефону не позвонила, потому что это было бы глупо спрашивать: "Будешь ли ты дома? Я выезжаю, чтобы порвать с тобой отношения!" Вита Моисеевна добиралась до Бэти час и пятнадцать минут. Было время вспомнить и про бабушкины панталоны, и про коровью лепешку. И про то, как Бэтя в ее отсутствие забегала к ней на квартиру и забирала ее платья, чтобы портниха скопировала фасон, который Вита Моисеевна так долго и тщательно придумывала. Так что они с Бэтей в ответственный момент вдруг оказывались одетыми, как близнецы... Спасало положение лишь то, что на Бэте все сидело скверно: ей-то ни к чему было подчеркивать длину ног или скрадывать пышность бюста. Так что она, можно сказать, создавала Вите Моисеевне выигрышный фон. Но спускать ей все эти комплименты... Эти ее "ядовитые ямочки", "ехидные губы", "самодовольные губы", "заигрывающие губы", "провокаторская улыбка"... "Ты на каждой свадьбе хочешь быть невестой! Ты со всеми мужчинами кокетничаешь! Ты кокетничаешь, даже когда одна в комнате! Ты уверена, что все мужчины в тебя влюблены!" "Все не все, а твой муж – точно! – приготовилась сказать, наконец, правду Вита Моисеевна. – Бегал каждый день. "Вита, что мне для тебя сделать?! Я на все готов!" – "Женись на Бэте!" Ты Мусе позвони! Или Люсе! Пусть, пусть расскажут тебе, как я, дура, его уговаривала! Пусть расскажут, какой букет он притащил на вокзал, когда я уезжала в Уссурийск к Натану! Спроси у Муси, как она отчитала его на перроне при всех: "И не стыдно тебе! У тебя жена лежит в роддоме, а ты сам никак не успокоишься и не даешь покоя замужней женщине! Она Натана любит и больше никого!" Если бы я, Бэтичка, кокетничала с твоим мужем, ты так и осталась бы старой девой! И с войны он приехал бы не к тебе, а ко мне. И зачем, собственно, спрашивать Мусю? Разве сама ты мне не сказала, когда он уже лежал при смерти: "Не надо, Вита! Не приходи к нам! Ни к чему его сейчас расстраивать!" Ну и как можно было понять такие слова?! Это одна только Лерка умудрилась выкрутить их шиворот-навыворот: тетя Бэтичка, мол, просто не хотела, чтобы больному человеку морочили голову дурацкими разговорами!" Водитель плохо управлял трамваем. Вагон дико громыхал и кренился из стороны в сторону, так что пассажиры валились друг на друга, ругались и кричали водителю, что тот везет не дрова. Вита Моисеевна их возмущение не поддерживала. Весь этот лязг и грохот был настолько созвучен гневу, сотрясавшему ее, что воспринимался как поддержка, как поощрение к действию. И она старалась, старалась сохранить в себе это яростное сотрясение, когда шла по дорожке к Бэтиному дому, поднималась по лестнице, вжимала в стену кнопку звонка… – И-ду! И-ду-у! – энергичный голос Бэти сильно опережал ее физические возможности. – Кто там? – Я! – отрезала Вита Моисеевна и задышала еще чаще. – Ви-и-та! – раздалось уже прямо за дверью. – Боже мой! Боже мой! Как хорошо, что ты пришла! – И слышно было, что радость мешает Бэте справиться с цепочкой и замком. – Это же надо! Я как раз испекла яблочный торт по новому рецепту! Темнота в передней помешала ей увидеть выражение лица подруги. Она чмокнула Виту Моисеевну в щечку и продолжала восхищаться, уводя ее по длинному коридору в свою комнату. – У меня для тебя еще что-то есть! Зеленый борщ – такой, как ты любишь. И котлетки из телятины! Я такую чудную телятину купила вчера на рынке! Я тебе звонила, между прочим, но тебя не оказалось дома. Ну скажи мне – и это не чудо, что ты пришла?! Ну? И как тут было вклиниться в ее искренний щебет со своими давними обидами? Да и запал у Виты Моисеевны сбило. Из кухни так обезоруживающе пахло свежим бисквитом и ванилью... Вита Моисеевна решила, что сейчас любые разборки неуместны. Впрочем, зная характер Бэти, она не сомневалась, что та еще предоставит ей повод свершить задуманное. Но с Бэтей, как назло, будто что-то приключилось, и она сама весь день была, как этот ее торт, а в довершение всего пошла провожать Виту Моисеевну до трамвая, невзирая на опухшую ногу. И на прощанье вдруг сказала: – Какая же ты у меня красивая, Вита! Какие у тебя глаза! Ну, ничуть не изменились с молодости! Вита Моисеевна вернулась домой с мокрым носовым платочком в кулаке. Надо же… Заметила, наконец! Признала… И когда! Когда грудь у Виты Моисеевны как-то по-утиному выдвинулась вперед, таз ушел назад, и ноги развернуло странным углом, тоже каким-то утиным. А рот, к сожалению, действительно непонятным образом растянулся, выгнулся книзу, так что его приходилось поджимать, отчего углублялись коротенькие вертикальные морщинки на верхней губе. Получалось и впрямь ехидное выражение, которое портило заодно и нос. При невнимательном взгляде он казался длинноватым и островатым. Присмотришься – ничего подобного: маленький аккуратный нос! Отвернешься – он тут же разрастается, сливаясь в памяти с губами в самодовольный птичий клюв, но уже не утиный, а какой-то... куропаточий. Но глаза… Глаза были все те же, нежно-серые, просветленные, будто ранним утром смотрит она на первый снег. И веки были чистые, без мешков, без старческих темных провалов, и подбровья гладкие, ясные, как у девушки, и аккуратные брови застыли в полете… Так что тут Бэтя была совершенно права. Ну, и оделась в тот день Вита Моисеевна замечательно удачно… Костюмчик из плотного черного шелка в мелкий белый горошек. Крахмальная кружевная манишка, сколотая черненькой брошью! Другая такая же брошь поддерживала волну на прическе. Но известно ведь, что горбатого только могила исправит! Все забыла подруга дорогая! Забыла, как хвалила ее глаза, как восхищалась ее нарядом… И вместо того, чтобы позвонить и сказать этому садисту: "Гарик! Верни маме манишку! Ты же знаешь, что без нее нельзя надеть черный костюм, а он маме так идет!" – еще и на нее же, на Виту Моисеевну, набросилась: "Слушать тебя противно! Зачем ему твоя старая манишка?!" Как зачем?! Назло! Чтобы сделать матери неприятность! Или взял для образца своей любовнице, которая подрабатывает вязанием. И Маня малахольная туда же: "Это вторая история с пенсией! Смотри – доведешь ребенка до инсульта!" До инсульта! Это он ее, Виту Моисеевну, до инсульта доведет! Черт с ним! Ей уже не нужна правда… Пусть бы только подбросил эту манишку! Как чулки или пенсию. Пусть бы даже выставил ее на смех, как тогда! Какой подлец! При всех перевернул вверх дном всю квартиру и вытащил деньги из старого резинового ботика! Ну как они могли туда попасть?! Хоть бы место придумал правдоподобное! Но у "тети Бэти" – "Гаричек" всегда прав. "Он зарабатывает по четыреста с лишним рублей! Он еще тебе может дать!" Как же! Он даст... Он зефир в шоколаде купил и спрятал у себя в комнате, в книжном шкафу, чтобы мать не брала! Но Бэтю разве переговоришь! "Уже в чем-чем твоего сына можно обвинить – но только не в жадности!" Будто кто-то говорил, что он жадный. Или вор! Это же все делается, чтобы ей насолить! Для Лерки ему ничего не жалко. Для любовниц, для друзей-алкоголиков… Об Анечке и говорить нечего: для дочки он бы с себя последнюю шкуру снял! Пошел и купил пятнадцатилетней девочке золотую цепочку за двести рублей! А эта глупышка дает ее надевать своей стервозе-мамочке, с которой он сто лет назад развелся! А все ей, Вите Моисеевне, в пику. "Чтобы ты ребенку не морочила голову своим наследством..." И Бэтя, подруга дорогая, туда же… "Вот умница! Вот молодец! Правильно сделал! Мне самой уже надоело слушать про твою копеечную цепочку! Хочешь отдать внучке цепочку – отдавай! Не хочешь – не надо! А ты только болтаешь без конца и за это ждешь благодарности! У тебя же и шеи нет, чтобы носить цепочку!" – "Почему я должна прямо сегодня отдать эту цепочку?! Почему мои дети, вместо того, чтобы радоваться, что мать позволила себе хоть на старости лет купить украшение, хотят у нее все забрать?!" – "А ты, – кричит Бэтя осипшим голосом, – у своей матери, которая все вложила в тебя, не забрала абажур?!" Тут Вита Моисеевна так хлопнула телефонной трубкой, что пришлось вызывать мастера. Нет! Ну какая подлость… И добро бы попрекнул ее другой человек, а не Бэтя! Ведь Вита Моисеевна сама же и рассказала Бэте эту историю... Именно потому и рассказала, что ее удивил каприз матери. Абажур-то принадлежал Вите Моисеевне. Его собственноручно сшила Гита Лазаревна, мать Люси и Муси. Каждый день заходила, смотрела, как Вита Моисеевна вьет свое гнездышко. Присматривалась к покрывальцам и занавесочкам, выбирала такой цвет, который подходил бы ко всем вещам. И что значит тонкий вкус! Когда однажды вечером она вошла в комнату Виты Моисеевны с огромным трехъярусным абажуром из бледно-голубого шелка с ажурными черными силуэтами хризантем по нижнему ярусу – сразу стало ясно, что именно этой вещи, этого цвета здесь и не хватало! Вдруг проявились голубые узоры на шторах. И голубой фон покрывала, плотно забитый густым орнаментом. И голубые полосочки посередине дорожки, и черные каемочки по ее краям. Все как бы потянулось одно к другому и заиграло. Вита Моисеевна давно собиралась купить абажур, знала, что эта вещь в доме решающая, но денег не было. И хорошо, что не купила: такого она нигде бы не нашла! Впоследствии выяснилось, что Гита Лазаревна тайно подрабатывала шитьем абажуров. Не таких, конечно, попроще. Он ведь еще и с фокусом оказался: когда загоралась лампочка, в трех местах появлялись бабочки – будто слетались на свет! Гита Лазаревна вклеила их между двумя слоями тонкой ткани. Человек, впервые попавший в дом Виты Моисеевны, сначала пытался их отогнать, а потом принимался щелкать выключателем, как ребенок. Шура Лейбович всю жизнь вспоминал: "Такого уюта, как у вас на Елагинской, я нигде не видел! Особенно, когда включали свет! Этот абажур я не могу забыть!" И действительно – какой-то он создавал особый эффект... Комната была небольшая, но очень высокая, абажур висел низко над столом, главный свет падал на кремовую скатерть, а стены и потолок как бы растворялись в голубом сиянии и причудливых тенях, теряли свою плоскость и твердость. Казалось, вокруг тебя стоит прозрачно-голубой шатер, зависший в небе... А за окном – темнеющий сад... А в углу – детская кроватка... И сама Вита Моисеевна со своими тихо сияющими глазами, с лукавыми ямочками на детских щеках, с мягкой талией, будто любовно выведенной гончаром. Легкая игривая хлопотунья, влюбленная в свои тарелочки и кастрюльки... Да и сам Натан с голубыми бликами на черных волнистых волосах! С густыми усами, так удачно скрадывавшими легкий его недостаток – коротковатый нос... Он вообще очень похорошел, когда стал носить военную форму! Может, оттого, что в форме чувствовал себя увереннее, чем в дешевом штатском костюме. Вита Моисеевна каждый раз замирала от горделивой нежности, когда он поправлял привычным движением свой шелковистый чуб, падавший на густые брови. Все им немножко завидовали. Идеальная семья... При людях-то он не демонстрировал свой вздорный характер! Ну, разве что пошутит иногда так... сомнительно... Вроде: "Маня! Ты бы переезжала скорее в Киев! Или забери своего Левку отсюда, а то как бы и мне, и тебе не остаться в холостяках. Ты учти: твой благоверный от нас не выходит! А я, между прочим, все больше в лагерях..." И сам смеется, и все вокруг смеются… Посмотрели бы, что он ей устраивал из-за Левки! Да если бы ей нравился Левка, она бы за Левку и вышла! Глупая Маня прекрасно понимала это и в ус не дула, а умный Натан... Ну что плохого, если твой друг пришел к твоей жене поболтать, принес апельсины твоему ребенку? Фима Юдович глазам своим не поверил, когда увидел, как этот образцовый Натан может разбушеваться. Конечно, в тот раз все слишком уж неудачно сошлось. Натана две недели не было дома, а тут приезжает Фима, к которому он ревнует больше всего. То ли из-за Фиминого высокого роста, то ли потому, что Фима после института пошел в гору, то ли еще что-нибудь... Короче, когда Фиму перевели в Москву – Натан просто ликовал. И тут Фима приезжает с докладом в Киев. Останавливается, естественно, у них. Страшно переживает, что не застал Натана. Лерку засыпает игрушками и конфетами. Покупает билеты на "Пиковую даму", которую Вита Моисеевна давно мечтала послушать. Платье-то у Виты Моисеевны было – еще девичье. Из зеленого шифона, сильно приталенное. Юбка коротенькая, гофрированная, рукава – фонарики, глубокое декольте со сложным изящным контуром. Прелесть! Но Вита Моисеевна его не надела. В таком наряде идти в театр с чужим мужчиной, по ее мнению, было нескромно. Она пошла в жарковатом для июньского вечера темно-синем платье с белым воротничком. Его сшили к выпускным экзаменам в техникуме, но с таким расчетом, чтобы потом посещать в нем занятия в институте. Босоножки к такому платью никак не шли, а туфель у Виты Моисеевны не было. Но ради такого случая она сбегала на Сенной рынок и купила за копейки чудные "лодочки" на картонной подошве. Четыре-пять дней такие туфли нельзя было отличить от настоящих. Вита Моисеевна не могла допустить, чтобы Фима подумал: "Вот… Вышла бы за меня – не носила бы стоптанную обувь…" И еще так удачно вышло, что буквально накануне приезда Ефима она купила, наконец, четыре шикарных стула. Деньги ей одолжила Гита Лазаревна. Так что и за комнату свою Вите Моисеевне не было стыдно. Ну так надо же, чтобы именно в тот вечер в Киев отправили вестового! Натан попросил его заскочить домой и узнать, "что там слышно". А тот ему докладывает: "Жену вашу я не застал. Она ушла в театр с вашим знакомым, который приехал из Москвы. А за дочкой смотрит соседка!" Когда у Лерки было воспаление легких, он не смог домой выбраться. А тут живо прилетел! Уходя в театр, Вита Моисеевна договорилась с соседями, что переночует у них, валетиком с Мусей. Фиму она собиралась уложить на кровати: на корзине он никак не умещался. Вернулись они поздно. Спать не хотелось. Вита Моисеевна поставила чай, намазала бутерброды. Фима сидит, рассказывает ей, что у него в Москве невеста-скрипачка... И вдруг распахивается с грохотом дверь – и влетает Натан! Разве что без пистолета... А в комнате – Фима! И еще новые стулья, и Фимин чемодан, и Фимин пиджак на спинке нового стула, а на Вите Моисеевне – новые туфли! Почему-то туфли его взбесили больше всего... Вспомнить страшно! Казалось, он своими глазищами сожжет все вокруг! Но и Фима ему выдал! Соседи потом уверяли, что получили удовольствие. "Ты что влетел, как погромщик?! Застукать нас надеялся? Ты что, – говорит, – на гулящей какой-то женился и боишься, что она возьмется за старое?! Да разве ты достоин такой жены?! Смотри, какая тебе девочка досталась! Какая умница! Как она хозяйство ведет! Какая у вас красота в доме! Может, это твоя заслуга?! Да если бы ее родители увидели тебя сейчас, они бы в ту же минуту забрали ее назад в Хмельник! Отелло задрипанный!" ДАЛЬШЕ >>> наверх